Эти сообщения меня очень удивили – до моего отъезда жители Симиры наперебой искали дружбы египтян, приглашали их в свои дома, и подобно тому, как в Египте подражали сирийским обычаям, в Симире подражали египетским. Но Каптах пришел возмущенный в дом для приезжающих и подтвердил слова судовладельцев:

– Не иначе как злой дух влез в кишки симирцев, они стали подобны бешеным собакам, притворяются, что не умеют говорить по-египетски, меня просто вышвырнули из кабачка, куда я зашел, потому что глотка моя пересохла и стала подобна пыли, а сам я устал, выполняя твои повеления, господин мой. Они вышвырнули меня вон, едва заметив, что я египтянин, и кричали вслед проклятья, а детишки швыряли в меня ослиным пометом. Тогда я пошел в другой кабачок, поскольку глотка моя была суха, как мешок с отрубями, и мне очень хотелось крепкого сирийского пива, там я молчал как мышь, хотя это было мне нелегко – ты ведь знаешь, что язык мой подобен юркому зверьку, которому не сидится на месте. Тем не менее на этот раз я повел себя умнее и вместе с другими сунул свою тростинку в кувшин с пивом, ни слова не говоря и только слушая их. Они говорили, что в прежние времена Симира была свободным городом и никому не платила дани и что теперь они тоже не хотят больше платить и не желают, чтобы их дети росли рабами фараона. Они утверждали, что и другие сирийские города раньше были свободными, поэтому надо поразбивать головы всем египтянам и выгнать их из сирийских городов – так, мол, должен поступать всякий, кто любит свободу и кому надоело жить в рабстве у фараона. Вот какие глупости они говорили, хотя всякий знает, что Египет охраняет Сирию только в интересах самой Сирии, почти не имея с этого выгоды, охраняет сирийцев от самих себя, иначе ее города рассорятся и раздерутся, как дикие кошки в мешке, затеют войну и истерзают друг друга так, что скотоводство, земледелие и торговля очень от этого пострадают. Такие вещи знает каждый египтянин еще со школьных лет, они известны и мне, хотя я и не учился в школе, а только сидел у школьных ворот, ожидая наглого щенка своего прежнего хозяина, этого мальчишку, который без конца лягал меня ногами и тыкал мне в самые больные места своей тростниковой палочкой для письма. Я не собирался тебе об этом рассказывать, просто повторяю, что слышал в кабачке. Сирийцы похвалялись там своими женами и говорили о союзе всех сирийских городов, пока меня не затошнило от этих разговоров так, что, сломав свою пивную тростинку и не заплатив за пиво, я ушел, когда хозяин отвернулся.