Но если кто-нибудь приходит ко мне с венком цветов на голове и на шее, умащенный дорогими маслами и одетый в лучшие одежды, со слезами радости на глазах, тогда я говорю: «Страшись излишней веселости, друг мой, ибо радость коварнее печали, она подобна поблескивающей на солнце змее, на которую приятно смотреть, но которая вольет в твои жилы смертельный яд. Берегись радости, друг мой, утопи ее в вине, ибо нет такой радости, которой вино не смогло бы утопить, и не обольщайся, если оно покажется тебе сладким и сделает твою радость буйной, ибо чем больше ты будешь пить, тем горше оно станет, пока радость твоя не сделается как лохмотья в сухом песке, и это будет благо, ибо радость для человека – самый коварный дар, которым соблазняют его мечты».

Вот так с помощью вина что-то во мне разрушилось, подобно тому как случилось в годы учения, когда я увидел, как жрец Амона в святая святых плевал в лицо бога, утирая его потом своим рукавом. Река моей жизни остановилась и разлилась широкой поймой, поверхность которой, отражая небо и звезды, была красива, но стоило ткнуть в нее палкой, как оказывалось, что она мелка и на дне ее полно грязи и падали.

Так наступило утро, когда я снова проснулся в доме для приезжающих и заметил Каптаха, который сидел в углу, обхватив голову руками, покачивался и тихо плакал. Дрожащими руками я наклонил кувшин с вином, но, сделав глоток, сказал сердито:

– Чего ты ревешь, собака?

Это был первый раз за много дней, когда я заговорил с ним, – так мне надоели его заботы и глупости. Он поднял голову, отвечая мне:

– В гавани стоит судно, направляющееся в Сирию, и это, кажется, последний корабль, который пойдет туда до зимних бурь. Об этом я и плачу.

– Так беги на свой корабль, прежде чем я тебя снова не прибью, чтобы мне больше не видеть твоей надоедливой физиономии и не слышать вечных приставаний и воплей, – сказал я раздраженно, оттолкнул от себя кувшин и сам себя устыдился; мне принесла горькое утешение мысль, что на свете есть хоть один человек, зависящий от меня, пусть даже беглый раб.

Но Каптах отвечал на это:

– По правде говоря, господин мой, мне тоже так надоело видеть твое пьянство и безобразие, что я сам потерял вкус к вину, чему я раньше никогда бы не поверил, даже пиво не хочу тянуть через камышовую трубочку. Кто умер – тот умер и не вернется, и нам, по-моему, лучше уехать отсюда как можно дальше. Золото, серебро и все, что ты получил во время своих путешествий, ты повыбрасывал из окон в сточные канавы и вряд ли еще сможешь кого-нибудь исцелить, ведь руки твои так дрожат, что ты даже кувшин с вином удержать в них не можешь. Должен сознаться – сначала я был рад, что ты пьешь, думая, что вино тебя успокоит, и даже уговаривал тебя пить, распечатывая кувшин за кувшином. Я сам тоже пил и похвалялся, говоря другим: «Посмотрите, какой у меня хозяин! Он пьет как бегемот и без колебаний топит в вине золото и серебро, предаваясь веселью». Но теперь я уже не похваляюсь, а стыжусь за своего хозяина, ибо все имеет предел, а ты, по-моему, ни в чем не знаешь меры. Я не стал бы осуждать человека, который напивается до беспамятства и дерется на улицах, зарабатывая шишки и просыпаясь в доме увеселений, ибо этот разумный обычай очень помогает облегчить разные печали, я и сам часто так поступал, но похмелье надо разумно лечить пивом и соленой рыбой и снова возвращаться к работе, как это предписывают боги и требуют людские законы. А ты пьешь так, точно каждый день – последний, и, боюсь, действительно допьешься до смерти, так, по-моему, уж лучше утопиться в чане с вином – это быстрее, приятнее и, по крайней мере, не позорно.