—
Что же такого сделал Кристоф с семьей Шульц? Я вдруг мгновенно вспомнила о них спустя восемь месяцев заточения в прачечной. Артуру уже должно было исполниться девять лет… Как же они там? Благополучно ли родила Ася? Все ли у них хорошо?
Сердце болезненно сжалось в ответ на воспоминания о жизни при семействе Шульц. В тот момент казалось, что это было не со мной. Настолько разнилась моя жизнь до прачечной и после…
Я шла и думала о том, насколько сильно изменилась Амалия. И дело было не в красиво уложенных волосах, дорогих приторных духах и элегантном пальто с меховым воротником. Ее взгляд… что-то было в ее взгляде. Проскользнула какая-то несвойственная ей ярость и жгучая злость, которые прежде за ней не наблюдались. За все то время, что я ее знала, девушка не проявляла ни злобу, ни агрессию к любому живому существу. Старалась найти общий язык с каждым, избегая различных ссор и разногласий. Да и выглядела она неважно. Болезненная бледность, несвойственная ей худоба, потрескавшиеся и искусанные губы и крепкий табачный шлейф, который остался после того, как она прикрыла за собой дверь.
Быть может, правду старушка Гретель говорила… Кристоф ее в могилу сведет?
Когда меня умывала, одевала и прихорашивала какая-то немка средних лет, вероятно, жена какого-то офицера Гестапо, я еле сдерживала слезы. Думала лишь о том, как докатилась до такой жизни. Как докатилось до того, чтобы работать на немцев… Полюбить немецкого офицера, медленно и верно чахнуть в немецком рабстве и обманывать советского разведчика…
Кто я после этого?!
—