Стало нехорошо от одной мысли, что полковник все знал. Все то время он следил за нами и играл в какие-то только ему известные игры.
— У нас ничего не было, — твердо заявила я, поджав губы.
— У нас ничего не было,
— Но к этому все шло… А впрочем, уже не так важно, — неожиданно заявил он, будто эта тема ему уже успела наскучить. Офицер встал из-за стола, достал портсигар с зажигалкой из кармана кителя и зажег сигарету. — Надеюсь, он уже гниет где-нибудь под Варшавой.
Но к этому все шло… А впрочем, уже не так важно,
— Надеюсь, он уже гниет где-нибудь под Варшавой.
Я отчетливо ощутила, как побледнела не на шутку. Как мир вокруг пошатнулся, а земля под ногами затрещала по швам. Кристоф с наслаждением выдохнул табачный дым, и лицо его засияло широкой белозубой улыбкой.
— Это была шутка. Всего лишь безобидная шутка. Можешь расслабиться, — он вновь сухо посмеялся. Мои страдания явно забавляли его, и приносили удовольствие наравне с сигаретой, зажатой меж зубов. — Уехал твой несостоявшийся жених в Прагу. Вместе с фройляйн Хоффман. Да… А ты что думала? Он спасет тебя, вы без проблем поженитесь и все у вас будет прекрасно? Как бы не так… Привыкай, русская… Жизнь — это не книга и не синематограф, где в конце все счастливы. В жизни обязательно кто-то страдает. И, как правило, этот кто-то — каждый из нас. Исключительно каждый.
Это была шутка. Всего лишь безобидная шутка. Можешь расслабиться,
Уехал твой несостоявшийся жених в Прагу. Вместе с фройляйн Хоффман. Да… А ты что думала? Он спасет тебя, вы без проблем поженитесь и все у вас будет прекрасно? Как бы не так… Привыкай, русская… Жизнь — это не книга и не синематограф, где в конце все счастливы. В жизни обязательно кто-то страдает. И, как правило, этот кто-то — каждый из нас. Исключительно каждый.
Я сглотнула подступающие предательские слезы и не могла понять отчего плачу: от того, что не увижу его больше, и наша история закончилась, так и не начавшись… или от того, что у него все хорошо, и он уехал в командировку в Прагу.
— Если вы сами привыкли страдать, это не значит, что отныне весь мир должен быть обречен на вечное страдание, — сухо процедила я, опустив испуганный взгляд.
Если вы сами привыкли страдать, это не значит, что отныне весь мир должен быть обречен на вечное страдание,
Офицер Нойманн некоторое время внимательно наблюдал за моими молчаливыми душевными терзаниями и подошел ко мне на расстояние нескольких шагов. А после, словно не услышав моего ответа, продолжил издевательский монолог:
— Вы, русские, настоящие дикари и бездельники, не годящиеся на что-то великое. Да и к тому же, коммунисты выгнали всю интеллигенцию из страны. Чего от вас еще ожидать? На фоне немцев вы выглядите как грубые мужики с топорами и бестолковые доярки, которыми управляют чокнутые коммунисты. А вы и рады плясать под дудку Сталина, да? — он злобно рассмеялся, а я едва сдерживала себя, чтобы не плюнуть в его наглую рожу. — Чего смотришь так? Хочешь возразить? Сказать, что все это ложь? Вот только в этом случае подтвердишь мои слова.