И что же Смоктуновский? «Для меня все это и есть работа, это моя жизнь, семья, время. Я слышу, я смотрю. И все кругом есть жизнь…»

Мог ли лучше сказать актер, который всякую житейскую мелочь, как Плюшкин, складывает в копилку, потом сортирует и на самом дорогом и любимом задерживается взглядом и мыслью. Котенко все понял…

«Но не всем это было дано», – грустно замечал Смоктуновский. Он рассказал о стереотипном новогоднем интервью с такими же стереотипным вопросом:

– Какое событие уходящего года вы считаете самым ярким, важным для вас?

– Самым ярким, запомнившимся? Летом мне удалось быть на юге, и я с дочкой входил в воду. Кругом было так тихо, безлюдно. Море – и мы с ней. Она еще совсем крошечка и не умела плавать, боялась и хотела. Я держал ее за ручки, потом приподнял, и она ножками колотила меня, было больно и вместе с тем здорово. Вот, должно быть, это…

– Вы серьезно?

– А почему бы нет?

– Мне хотелось бы услышать, что важного случилось именно у вас.

– Понимаю. Одну минутку. Событие, год… Извините, я прав.

«Журналист ушел скисшим, – пишет Смоктуновский. – Ему нужны были разные «банзай-ура-виваты» и, главное, на политические темы. А может, он просто не знал, какую цену заплатил актер за эту детскую радость общения с морем, которое помнил «зловещим, мертвым, несущим смерть». Как это бывает на войне…»

Я цитирую строки рукописи неспроста. Она состояла из трех кусков под общим названием «Три дня осени». Но журналом отобран был лишь один, сугубо политический. Остальное признали не интересным для широкого читателя.

На самом же деле это был прекрасный рассказ о его семье, на мой взгляд, замечательной. Вы приходили не в квартиру, а в ДОМ, с собственной физиономией, уютом повседневности, на котором лежала печать заботы о детях. Так вот, речь шла о 1 сентября, извечно главном дне для детей и родителей. С каким юмором отец пишет о стрижке сына «с маскировкой под короткие волосы», спавшего с повязанной головой и державшего по дороге в школу эту голову так прямо, словно она в гипсе, с подростковой стыдливостью не желавшего нести цветы и державшегося подальше от родителей.

Он всматривается в детские лица – «их мордашки были самозабвенно прекрасны с их миром интересов и грез». И они хорошо чувствовали, – замечает Смоктуновский, – гостей скучных и сказочных, таких, как этот нескладный учитель из «перевернутой вверх тормашками Австралии с ее бумерангами и кенгуру». Он раздумывает над сочинениями сына и дочери – правильными, аккуратными, но с таким вздохом безмятежного детства в каждой строке, что у него начинает щемить сердце.