А рядом скрытая тревога и раздумье о характере дочери. Она – старшая санитарка в классе и слишком озабочена своим положением: «Тщеславность, что ли, не пойму. Проявление власти над другими? Стоять у дверей в совершеннейшем одиночестве, ожидая свои жертвы с грязными ушами и носами»…

Время шло, бежало, тянулось. Имя Смоктуновского «бронзовело», становилось классикой, оно вошло в историю культуры, а Смоктуновский-человек, сколько помню, тревожно, чутко и трепетно оглядывался на своих детей. «Филипп сыграл первую роль – посмотрите, это интересно». Машенька с балетными ножками в нарядном платье для гостей. И о чем бы ни шла речь с деловыми гостями, помню взгляд отца, скользивший по комнате вслед за любимой дочерью. Помню толстое, пятнистое, с усами и мягкой шкуркой существо, сидящее в клетке. «Для Машеньки, мне теперь нужно будет много газет для этого зверя, редакция поможет?»

И потом значительно позже надпись на фотографии: «Это моя дочь Мария! Самый дорогой для меня на земле человек. Сейчас она уже закончила хореографическое училище и танцует в Большом театре. Счастья ей».

Его все время волновала тайна похожести (по сути) детей на родителей. Бессмертия он, видимо, искал не в славе, а в любви к себе любимых: «Быть может, дети, и правда, живут в нас значительно в большей степени, чем мы чувствуем сами? – И грустно добавил: – В последнее время часто приходит мысль о смерти…»

Мне открыла дверь женщина, пригласила войти и передала конверт, на котором было написано: «Соломка, передай гранки Э.Е. Целую». Об этой женщине, своей жене, Соломее Михайловне, Смоктуновский писал: «Мне помогла эта худенькая, скромная женщина, но совсем не простая, что прошла по квартире. Увидев меня на просмотре в театре Ленинского комсомола, она поверила в меня, бросив все свои душевные силы и самое себя на помощь увиденному ею во мне, на борьбу со стеной глухоты, рутины, глупости, тупости, инертности…»

Тогда я этих слов не знала. Но постоянно слышала от него это ласковое имя – Соломка, и похвалы в ее адрес, удивление перед ее умом, тактом, вкусом. Все собственные успехи он приписывал ей и говорил, что для нее весь мир движим лишь детьми, честностью, добротой. Она и создала их красивый дом на Суворовском бульваре с настоящим вкусом профессионального художника. Потом он напишет о ее понимании цветов, об умении накрыть стол под знаком того или иного цвета, о ее любви загадывать цветные загадки и с тихой лаской добавит: «Я люблю эти ее минуты и ее в них». Он звонил ей со всех гастролей и потом перечислял: «Филипп болен, но обычная простуда. С Машей, слава Богу, все хорошо. Соломка… бодро печется о детях, и голос звучал вроде бы радостно, не в пример многим предыдущим звонкам. Даже поблагодарила за звонок… Трижды кричала, что целует!»