В этой семье, казалось, все были настроены на волну понимания и чувствования друг друга. Помню, я сказала, что Иннокентий Михайлович безусловно литературно одаренный человек. Соломея Михайловна этому нашла спокойное и скромное объяснение: «Талантливый человек все делает талантливо. Он даже обои клеит талантливо».

Тихое достоинство – вот впечатление от этой женщины. Никакой амбиции, самоуверенности, болтливости, суетливого всезнайства, свойственного женам великих мужей. В ту пору нашего знакомства она была очень хороша собой. Утонченность, тепло белой кожи, мягкий взгляд темных глаз. Квартиру одолевали поклонники мужа. Помню, как она, устав от звонков и открывания дверей, очередных гостей попросила отнести цветы к памятнику Пушкина. И, смягчая ситуацию, сказала: «Пушкин для него Бог».

Чуждая ревности к поклонению, окружавшему мужа, она никогда не становилась между ним и его призванием. Цена всего этого известна только ей.

Мне хотелось сделать с ней беседу на тему: «Легко ли быть женой великого человека». Она, не в пример сегодняшним женам куда менее известных мужей, отказалась. Природный такт не мог ей позволить что-то очень дорогое выставлять на обозрение. Вот ЭТО – не демонстрируется, не продается, не транжирится. Ведь ей и слезы пришлось проливать не о потере великого актера, а о потере родного человека. Его громкое имя было для нее именем любимого мужа.

Обо всем этом можно было бы не писать, если бы не забылось чье-то мудрое житейское наблюдение: мужчина становится человеком в максимальной из доступных ему степеней совершенства только тогда, когда в жизнь его войдет женщина, движимая любовью…

Хотелось выспросить у него об игре того или иного актера. Казалось, что его мнение будет иным, чем суждения театральных критиков, ведь оно изнутри.

При свойственной ему некоторой въедливости ждала резкости. Но ее не было.

Конечно, существовала профессиональная ревность. Он даже ее не скрывал. О пробах на роль физика Ильи Куликова в «Девяти днях одного года» обидчиво писал: «Я увидел воткнутую бумажку, заявку на следующий день, где черным по белому было написано: «Кинопроба. А. Баталов, Юрий Яковлев в 11.00. В 13.00 Э. Рязанов» – и еще незнакомые фамилии, из чего можно было заключить, что Куликов пошел валом, косяком, и Куликов этот был и холен, и вял, и толст».

Во всех прочих случаях бесполезно было спрашивать о другом актере: «Он хорошо играл?» Вместо ответа – рассеянное молчание. В Смоктуновском жила потрясающая множественность в видении лиц, характеров, образов, так что похвалить или отвергнуть игру актера ему было не под силу. Он играл бы иначе. И все тут. Хуже или лучше? Наверное, лучше, пусть и тиражируя свое мастерство. (Сколько шедевров он создал, играя проходные, казалось бы, роли, которые так и не уходили из памяти зрителя. «Зачем вы на них соглашаетесь?» – бывало, спросишь: «Деньги нужны, дружочек, ведь семья, – скажет ласково. – Да и подумают, что зазнался, если откажусь. Нехорошо»).