Послевоенный поворот к международному праву все-таки оказал сильное влияние на международную политику во время холодной войны – но совсем не такое, как изначально воображал де Вабр (умерший в начале 1952 года). В течение десятилетий после смерти Сталина как США, так и СССР продолжали прибегать к вдохновленной Нюрнбергом терминологии прав человека, чтобы призвать друг друга к ответу. В 1960 году, когда новый прокурор СССР – не кто иной, как Роман Руденко, – судил американского пилота U-2 Фрэнсиса Гэри Пауэрса за вторжение в советское воздушное пространство, он обвинил американское правительство в организации ужасного преступления против мира[1488]. В холодном климате конца 1960-х и 1970-х годов советское и американское правительства регулярно критиковали внутриполитические действия друг друга – например, подавление религии в СССР или американскую расовую сегрегацию – как преступления против человечности. Язык закона и прав по-прежнему обладал моральной и политической силой. Диссидентские группы в СССР и правозащитные организации в США все больше прибегали к этому языку, иногда с немалым успехом, в борьбе за политические и социальные реформы в своих странах[1489].

Именно в эти годы холодной войны в США возобладал популярный миф, прославлявший Нюрнберг как место рождения послевоенной системы прав человека, а Роберта Джексона (умершего в расцвете лет в октябре 1954 года) посмертно – как главного основателя этой системы. Минимизация роли СССР в МВТ и в истории послевоенного развития международного права была частью более общей политики конструирования в США вдохновляющего и полезного мифа о «Нюрнбергском моменте». К тому времени, как закончилась холодная война и ООН вернулась к идее международного уголовного суда – ратифицировав Кодекс преступлений против мира и безопасности человечества в 1996 году и создав Международный уголовный суд в Гааге в 1998 году, – на Западе давно забыли, что сталинский СССР сыграл ключевую роль в организации Нюрнбергского процесса и в появлении на свет Нюрнбергских принципов.

* * *

Миф о «Нюрнбергском моменте» прославлял мощь американского лидерства и западные либеральные идеи. Он придал смысл войне и триумфу над нацизмом. Но он содержал лишь часть истории Нюрнберга.

Что мы получим, вернув Советский Союз в историю Нюрнбергского процесса? Историю катынских массовых убийств, секретных протоколов к Пакту о ненападении и переоценку Советским Союзом своих реальных возможностей. Но также и неожиданный сюжет о советском вкладе в послевоенное развитие международного права. Мы узнаем историю международного сотрудничества и историю международного соперничества – и вспомним, что истинны обе одновременно. Есть освободители, и есть преступники, но обе эти категории исторически не всегда абсолютны. Встречаются эпизоды, полные черного юмора, – мы видим, например, неожиданную слабость сталинского СССР на международной арене. Но и это впечатление смягчается стойкостью и человечностью таких свидетелей, как Абрам Суцкевер, и талантом таких творцов, как Роман Кармен и Борис Ефимов. Мы видим, как советские юристы и дипломаты двояко используют правовую терминологию – и для оправдания показательных процессов в своей стране, и для того, чтобы инициировать международное движение за права человека. Необходимо помнить и о наследии, оставленном такими людьми, как Арон Трайнин, сыгравший главную роль и в первом, и во втором случае.