Сражение становилось все более ожесточенным. Убитых и раненых выбрасывали за борт, и по воде расплывались темные пятна крови. Наконец один из кораблей получил пробоину и стал тонуть. Над озером зазвучали истошные вопли, потом над погибшим судном сомкнулась вода, и все смолкло.

– Неужели люди должны гибнуть ради нашей забавы? – воскликнула я.

Оглядев остальных зрителей на нашем помосте, я увидела на их лицах лишь удовлетворенные улыбки. Два человека обсуждали тактику, Агриппа спорил о действенности какого-то маневра. Да и Цезарь, судя по виду, был весьма доволен представлением.

Кровь, всюду кровь! Меня удивляло, почему солнце над Римом имеет обычный цвет, а не светит кровавыми лучами?

– Почему нельзя устроить состязание колесниц без жертв, сражение на море без гибели кораблей, имитацию битвы без пролития крови? – спросила я Октавиана, схватив его за плечо, где крепилась узлом его тога. – Почему приправой для всего, что поглощают римляне, непременно становится смерть?

«Поглощать». Вот самое подходящее слово для их действий. Они поглощали все подряд, но, чтобы переварить это, им требовались особые специи.

– Потому что без крови и смерти все пресно, – отозвался Октавиан, чей голос звучал спокойно и мягко на фоне треска ломающихся весел, звона стали и криков умирающих. – Острые блюда вкуснее.

Его слова вдруг заставили меня представить себе Арсиною, которую душат в темной каменной темнице. Смерть в лучах солнца и смерть в темноте – два вида римской смерти.

Неожиданно для себя я резко поднялась и покинула место «увеселения».

«Морская битва» продолжалась до заката солнца. Когда стемнело, с холма рядом с виллой стали видны мерцавшие на Марсовом поле факелы и нечто сначала принятое мною за костры. Однако костры были так велики, что в следующий миг я догадалась – это горящие корпуса кораблей. Представление поглощало само себя.

Я почувствовала себя больной и истощенной. Мне хотелось искупаться, растянуться в постели и выжечь из сознания неотступно преследовавшие его ужасные картины. Но прежде чем я успела это сделать, дверь дома распахнулась и вошел Цезарь. Лицо его являло собой маску гнева.

– Как ты посмела уйти? – взревел он, даже не поздоровавшись. – Ты опозорила меня, оскорбила! По твоей милости меня высмеивают в Риме!

Как ушел он от всех людей? Где его охрана, служители, исполненный неизбывного благоговения Октавиан?

– Эти убийства… – начала я, но Цезарь оборвал меня.

– Неужели тебя смущают какие-то там убийства? Может быть, ты не принадлежишь к роду Птолемеев?

Я смотрела на него, дивясь: он раскраснелся и раскричался, словно купец на торжище.