Первыми явились несколько сенаторов с женами. Валерия, видимо, не считала их значимыми персонами и не удостоила никаких комментариев. Они окружили пирамиду, вдыхали благовония и любовались танцами, всячески поощряя танцовщиц.

Потом, вместе с группой незнакомцев в сенаторских тогах, появились уже известные мне люди – Брут и его мать Сервилия. Я приветствовала их улыбкой. Один из незнакомцев был темноволосым и худощавым, с прямой линией бровей, другой – с толстым красным лицом, а третий казался беспокойным и самоуверенным одновременно.

– Гай Кассий Лонгин, – промолвил первый, почти выплюнув эти слова.

Мне не потребовались пояснения Валерии, чтобы понять: этому человеку нет до меня дела. Как он относился к Цезарю, я еще не поняла.

– Публий Сервилий Каска, – назвал себя краснолицый и, с серьезным видом кивнув, прошел дальше.

– Марк Туллий Цицерон, – сказал третий, как будто находил забавным то, что ему нужно представляться.

Цицерон! Поразительно, до чего он походил на свои бюсты.

– Моя жена Публилия, – добавил он, указывая на женщину, годившуюся ему во внучки. Та улыбнулась и кивнула.

Цицерон, в отличие от его спутников, задержался рядом со мной.

– Трофеи Египта, – беззаботно промолвил он, обводя рукой декорации. Словно невзначай, он включил в этот круг и меня. – Как бы мне хотелось побывать там и увидеть чудеса собственными глазами!

– Мы были бы рады такому гостю, – сказала я. – Однако мне говорили, что, даже будучи наместником Киликии, ты считал отъезд из Рима ссылкой.

– Это верно, – легко согласился Цицерон, – я чувствую себя хорошо лишь в Риме. В нем есть все, что нужно человеку, дабы чувствовать себя удовлетворенным жизнью.

Цицерон глубоко вздохнул, и я поняла, что он и вправду искренне любит Рим.

– А еще мне говорили, что Цицерон чувствует себя удовлетворенным жизнью, только пребывая рядом со средоточием власти, – продолжала я.

– Но средоточие власти над миром – это и есть Рим, – ответил он.

– Да, Рим покорил большую часть мира, – заметила я. – Но ему еще предстоит усовершенствовать систему управления. Держава слишком велика, ее границы простираются далеко на север, запад и восток.

– Республика есть самая лучшая форма правления, какую когда-либо создавал мир, – провозгласил Цицерон, несколько напрягшись.

– Возможно, до сих пор она себя вполне оправдывала, – не стала спорить я. – Но времена меняются. Когда-то Рим был городом-государством, а теперь это столица огромной державы. То, что хорошо в одних обстоятельствах, может стать непригодным в других.

Я ожидала, что Цицерон ответит какой-то остротой. Вместо этого он подтянул тогу, словно боялся подцепить заразу, позвал жену, и они направились в пиршественный зал.