Для последнего номера на арену выгнали дюжину разъяренных, доведенных до бешенства слонов. В ярости гиганты бились друг с другом. От их безумного гнева зрителей спасал лишь глубокий ров. Теперь я поняла, зачем Цезарь распорядился его выкопать.

И опять лилась кровь, и опять шла жестокая бойня. Теперь гибли слоны – а зачем? Ради забавы? Во имя Рима? Но что это за держава, если она бездумно уничтожает собственные богатства? Гибнут редкие дорогие животные, умирают храбрые, обученные воинскому делу люди! Неужели непонятно, что это не только жестоко, но и вредно для страны?

«А ведь римляне гордятся своей рациональностью, – подумала я, глядя на поле, усеянное трупами. – Странные люди: обычай сеять смерть и проливать кровь ради потехи говорит не о рациональности, а о безумии».

Несмотря на жару, я почувствовала, как меня пробирает дрожь.

Наконец наступили сумерки, и резню пришлось прекратить. К тому времени зрители впали почти в такое же буйство, как несчастные слоны, но тут их призвали к столам. Цезарь устроил пир для всего города, предоставив тысячным толпам возможность объедаться и упиваться допьяна.

Пир завершал десятидневные празднества. Цезарь расставил по всему городу двадцать две тысячи столов, к которым были приглашены все желающие. Двадцать две тысячи столов – и на каждом такие деликатесы, как фалернское вино и морские угри! Цезарь задумал это как символическую сцену: усталые воины-победители пируют вместе, знаменуя свое единение. Однако, похоже, люди не разделяли такой мифологический подход. Они просто хотели поесть и выпить за счет триумфатора.

Столы стояли и на Форуме, и на месте торговых рядов. Лучшими считались те, что располагались неподалеку от дома Цезаря, но тысячи других теснились возле недостроенной базилики Юлия, вокруг храма Кастора и Поллукса, около ростры и курии. Виа Сакра, где с грохотом проезжали триумфальные колесницы, теперь заполнилась бражниками и гуляками, танцорами, акробатами и виночерпиями. Повсюду горели факелы, на ростре играли музыканты.

За особым столом пировал сам Цезарь с членами семьи, за соседним столом – виднейшие магистраты и сенаторы. Я узнала Цицерона, Лепида, Брута и некоторых других. «Друзья и союзники римского народа» собрались за моим столом: мавританские цари Бокус и Богуд, правители Галатии и Каппадокии, послы, прибывшие из городов Азии. Я невольно присматривалась к Богуду, видному мужчине с ястребиным носом, пытаясь представить себе, как выглядит его жена Эвноя. Интересно, почему она не приехала в Рим? Может быть, ей запретил Богуд? Или Цезарь? Честно говоря, я сгорала от любопытства.