— Знаешь, говоришь? — обратился судейка к Степке. — Чего ты знаешь, сказывай!

Степка испуганно смотрел на него, но не мог ничего выговорить.

— Оставь его, — сказал твердо Козьма Миныч. — С горя сам не знает, чего говорит, да и конюха того, видать, жалеет. А, может, тут их покуда оставишь? Может, и впрямь неповинны они?

— В приказе разберем, Козьма Миныч, — не сдавался судейка.

Стражники тесным кольцом окружили связанных работников и повели их через двор к воротам.

В дверях естовой избы толпились бабы и ребята, дожидаясь вестей. Увидев стражников, уводивших их мужей и отцов, они с ревом выскочили во двор и побежали за ними, не слушая судейки, кричавшего им с крыльца, чтоб они не смели подходить к колодникам.

Но стражники плетьми разогнали их и угнали колодников под оглушительный вой и рев баб и ребят.

По просьбе Козьмы Миныча судейка оставил во дворе Дорофея двух стражников, чтобы охранять хлебные амбары. Кроме того, Козьма Миныч оставил в доме брата Тихона, чтобы он присмотрел там за порядком, пока туда приедет Домна Терентьевна, да и ей на первых порах помог.

III

III

Вернувшись домой, Козьма Миныч передал Домне Терентьевне и Марфуше печальную весть.

Домна Терентьевна запричитала еще громче, поминая покойника, с которым она прожила в любви и согласии двадесять лет, и кляня свою горькую вдовью долю.

— Остались мы с доченькой да с сыночком сиротами. Прожили век в довольстве, а ноне злодеи окаянные и кормильца нашего скаредной смертью убили и все богачество наше сгубили. По миру придется на старости лет итти, — разливалась Домна Терентьевна.

— Почто бога гневишь, Домна Терентьевна? — прервал ее причитанья Козьма Миныч. — Посетил нас всех господь, горе послал великое — супруга ты, а я брата лишились. Но богачество ваше при вас осталось. Казны, сам Дорофей покойный сказывал, немного у него оставалось. Казной лишь и попользовались убийцы безбожные. Главное богачество не в сундуке у Дорофея хранилось, а в амбарах. С осени он хлеб закупать почал и всю зиму закупал. Три амбара у него хлеба. Продавать и не начинал он. А на амбарах тех замки пудовые — видел я — не тронуты висят. Хоть и не торговал я по сию пору хлебом, а ноне займусь, не оставлю братнину семью без помоги.

— Спасибо тебе, Козьма Миныч, бог тебя наградит, что не оставляешь нас, сирот горьких. Не об себе у меня думка. Я и коркой хлеба сыта буду. Детушек жалко, сиротинушек. Марфеньку с честью замуж выдать желал покойник, а Степку к хозяйству приучать.

— Все справим, сестрица. Бог не без милости. Он и карает, он и милует. Молись богу, Домна Терентьевна, что до амбаров не добрались злодеи окаянные. На первое время, как ты похороны да поминки справлять будешь, я тебе казны выдам — там посчитаемся. Вы с Марфой, верно, тотчас же до дому сбираться будете?

Домна Терентьевна еще громче заголосила. Но Марфуша обняла ее и повела наверх в светлицу, чтоб поскорей собраться к отъезду домой.

────

Марфуша неутешно плакала над телом Дорофея Миныча. Она горячо любила отца и знала, что он ее в обиду не дал бы. Хоть и слаб он был, а ради своей Марфуши он не побоялся бы поперечить не только Домне Терентьевне, а и самому Козьме Минычу. А теперь не отстоять ей себя. Она и сама не знала, о ком она больше плачет — об отце, об Мишеньке или о самой себе.

А Домна Терентьевна совсем растерялась. Кабы не Тихон, век бы не справиться Домне Терентьевне. Ну, он понемногу все наладил — и попов сговорил, и место на кладбище выбрал, и гроб заказал, и даже насчет поминок распорядился, пока Домна Терентьевна причитала.

К третьему дню все было как надо. С утра Козьма Миныч с Татьяной Семеновной и Нефедом приехали. А там стали родичи подходить, гости и с Нижнего базара и с верху. Кто с Дорофеем Минычем приятельство водил, кто по Козьме Минычу почествовать брата его хотел. Народу набралось — в избу всем не взойти. Подняли гроб и на руках в церковь отнесли, чтоб он там последнюю обедню отстоял.

Домна Терентьевна до того причитала и заходилась, что совсем сомлела, и Марфуша с Анисьей под руки ее из церкви на паперть вывели.

На кладбище почитай чуть что не все пошли провожать Дорофея Миныча. Козьма Миныч только головой покачивал и кресты клал. Непутевым он брата своего всегда считал, а, гляди-ка, православный народушко как его поминает. И положил он про себя семью братнину успокоить — и Марфу замуж выдать как следует, и Степку в люди вывести, и Домну, хоть и сильно надоедала она ему, а все-таки в чести содержать, покуда Марфа к себе ее не заберет. Убытку большого от того не должно было быть — хлеба у Дорофея полных три амбара осталось.

Как похоронили Дорофея Миныча и поголосили на могиле, Домна Терентьевна поклонилась в пояс провожающим и позвала в свою избу на блины да на кутью.

Поминки вышли на удивленье. Всего было наготовлено много, и столы накрыли для лучших людей в горнице, а для меньших в естовой избе. И вина выставили и браги, как полагается.

Под конец, хоть и жалели Дорофея Миныча, а вино взяло свое: упились гости, расходились, дотемна из-за столов не вставали.

Наконец Козьма Миныч первый встал, поклонился Домне Терентьевне и сказал ей, что поедет домой, а наутро пораньше придет к ней, амбары откроет и по счету хлеб примет, чтоб поскорей торговлю начинать.

За Козьмой Минычем и Татьяной Семеновной и другие почетные гости расходиться стали, а там и остальным зазорно стало сидеть у вдовы, и горница понемногу опустела.

IV

IV

На другое утро, как только отошла обедня, явился Козьма Миныч с Нефедом и позвал Домну Терентьевну и Степу, чтобы при них открывать амбары. Домна Терентьевна отказывалась было, говорила, что во всем полагается на деверя. Как он скажет, так все и будет. Но Козьма Миныч настоял на своем. И Домна Терентьевна и Степан должны знать, какой у них достаток.

Ключи от амбаров Домна Терентьевна нашла в киоте за иконами. И все — Козьма Миныч, Домна Терентьевна, Тихон, Степа и Нефед — пошли вместе в дальний конец двора, за поварню, людскую и естовую избу.

Все три амбара, из толстых сосновых бревен, с тяжелыми, окованными железом дверями, стояли подряд, замыкая двор со стороны Оки.

Козьма Миныч перекрестился, сунул большой ключ в огромный, тяжелый замок первого амбара и с усилием повернул его. Потом велел Тихону вынуть замок из пробоя, отодвинуть тяжелый, чугунный засов и отворить широкую дверь.

Дверь со скрипом распахнулась, пахнуло сухим хлебным духом, и перед столпившейся кучкой людей открылась темная внутренность пустого амбара.

— Где же хлеб-то? — вскрикнул Козьма Миныч. — Или не во всех амбарах был? Тихон, открывай те два.

Он передал остальные ключи Тихону, и тот бегом кинулся к соседнему амбару. Отомкнув его и открыв двери, он крикнул раньше, чем Козьма Миныч успел подойти:

— Пусто! — и побежал к последнему.

Козьма Миныч шел за ним следом. Он бросил взгляд во второй амбар и, не останавливаясь, перешел к третьему.

Третий был уже открыт и зиял такой же пустотой.

Козьма Миныч снял шапку и провел рукой по сразу вспотевшему лбу.

— Дочиста ограбили! — пробормотал он. — Нищие вовсе!

Домна Терентьевна стояла перед первым сараем, будто не понимая еще, что случилось.

Степки и Нефеда не видно было.

Когда Козьма Миныч подошел к Домне Терентьевне, Степка выскочил из первого сарая и, с перекошенным лицом, кинулся к дяде.

— Распилили! — крикнул он. — Там, в углу, — беспорядочно махал он рукой, — ограбили, окаянные злодеи!

Тут только Домна Терентьевна начала соображать, какая новая беда обрушилась на нее, и всплеснула руками.

Но Козьма Миныч, не обращая на нее внимания, вошел в сарай следом за Степкой. В правом углу задней стены было большое отверстие.

— Как же не видали мы, как открыли? — сказал удивленно Козьма Миныч.

— А то мы с Нефедом, — объяснил с некоторой гордостью Степка, — стали обходить сарай, глядим: в углу будто щели светятся.

— То я сказал, — перебил оживившийся Нефед: — «Гляди, щель».

— А я как толкну бревно, — перебил в свою очередь Степка, — оно и выскочило, а за ним и другие посыпались.

— Оттуда, стало быть, и хлеб выволокли, — сказал Козьма Миныч. — Как же стражники-то?

Он поспешно вышел и крикнул стоявшего поодаль стражника:

— Эй, ты, стражник! Вы чего ж тут пустой амбар сторожили? Вот пойду в приказную избу, покажут вам, как на карауле дрыхать!

Перепуганный стражник повалился в ноги Козьме Минычу.

— Не погуби, Козьма Миныч! — завопил он, цепляясь за его ноги. — Видит бог, минуты одной не спали. Не быть мне живу, коли на меня покажешь.

— Дяденька, — зашептал Степка, дергая Козьму Миныча за рукав. — Ты погляди-ка, давно, надо быть, выпилено. Вовсе почернели бревна-то. Не нонче.

— Почто говоришь? — подтолкнул его Нефед. — Може, с его взыщут, как при ем вывезли. А то с кого ж взыскивать?

— А чего с его возьмешь? — ответил Степка. — Хлеба-то все одно не сыщешь.

Козьма Миныч твердыми шагами подошел к Домне. Она стояла среди двора, точно окаменев.

— Ну, Домна Терентьевна, — сказал он, взяв сноху за руку. — Я тотчас в приказ пойду. Пущай розыск учинят. Може, и найдут злодеев. А только, наперед говорю, — навряд. Тот хлеб, видно, еще по зимнему пути увезен. Места тут у вас глухие. Где его теперь сыщешь? Давно надо было Дорофею продавать или вверх перевозить. Не слушал меня покойник. Вот и сам жизни решился, и вас голыми оставил, не тем будь помянут.