Тэчжу без сил рухнул на кровать. Вытащив телефон, он быстро открыл банковское приложение, чтобы проверить баланс на своем счете. Деньги еще не поступили. Несмотря на заверения покупателя, что оплата будет произведена сразу же после передачи прав на машину, Тэчжу не мог отделаться от тревоги и даже некоторой паранойи. «А вдруг мою машину используют для совершения какого-нибудь преступления?» – подумал он. Из-за недавней полосы невезения нервы его были на пределе. Примерно через десять минут нетерпеливого обновления экрана платеж все же появился. После досрочного погашения рассрочки за автомобиль у него оставалось около пятидесяти миллионов вон, которые он перевел жене, чтобы покрыть плату за аренду лошади и расходы на проживание. На счете снова стало пусто. «Надо продержаться, пока я не вернусь к работе. Как-нибудь все образуется», – успокаивал он себя. Несмотря на ощущение пустоты внутри, вскоре его одолел сон. Возможно, из-за того, что Тэчжу замерз в машине, одеяло, под которым когда-то спала его мать, сегодня казалось теплее обычного, а знакомый запах, напоминающий о прачечной «Бингуль-Бингуль», принес утешение.

Подушка была влажной от слез. Проснувшись, Тэчжу не мог вспомнить, что ему снилось, но знал, что сон этот был грустным. Тэчжу и не пытался его вспомнить – реальность и без того слишком сурова. Ему ужасно хотелось пить. Открыв дверь, он увидел отца, который сидел на диване вместе с Чиндолем. В горле было так сухо, что, казалось, оно сейчас разорвется, словно лист бумаги, но Тэчжу не мог заставить себя переступить порог.

Воспоминание о том, что ему пришлось продать свой черный порше, который он любил, как второго сына, вызвало прилив обиды. «Я бы никогда так не поступил с Сучханом. Как отец может быть таким бессердечным?» К этому времени конфликт между отцом и сыном превратился в битву двух гордынь, и только Чиндоль, перехвативший его взгляд, казался беспокойным.

Надев пуховик, Тэчжу вышел из комнаты. В обычный вечер отец поинтересовался бы, куда он направляется в столь поздний час, но отец промолчал и только смотрел, как захлопывается дверь.

Не имея возможности даже спокойно выпить дома стакан воды, Тэчжу отправился бродить по улицам Ённамдона. Предупреждение о похолодании не снималось, по-прежнему дул пронизывающий ветер. Зима в этом году выдалась на редкость холодная, до боли холодная.

«Может, пойти в круглосуточный магазинчик и взять хотя бы чашку рамена? Но даже он стоит денег… Ладно, тогда я просто подышу свежим воздухом».

Он вспомнил о супе на говяжьей косточке, которым завтракал последние несколько дней, и пошел дальше. В другое время ночная пробежка вдоль реки помогла бы Тэчжу прояснить голову, однако сейчас он чувствовал себя так, словно задыхается, и не мог даже толком вздохнуть. Машины, на которой можно было бы прокатиться, больше не было. Тэчжу знал, что черный конь, который сегодня ускакал, уже никогда не вернется.

Через некоторое время ноги привели его к ярко освещенной прачечной «Ённамдон Бингуль-Бингуль». Внутри было тепло. Тишину пустой прачечной нарушал шум одной-единственной стиральной машины – она крутилась, образуя пену и издавая звуки, похожие на грохот волн. Рядом с кофемашиной по-прежнему стоял финиковый отвар, который недавно принес сюда господин Чан. Отвар был насыщенного темно-коричневого цвета. Тэчжу поморщился – ему показалось, что запах фиников просачивается сквозь стеклянную бутылочку. Он хотел было сварить себе чашечку кофе, но потом передумал и сел за столик с пустыми руками. Интересно, оставил ли кто-нибудь ответ на его проблемы? Тэчжу горько усмехнулся. Ему казалось, что он потратил впустую сорок лет своей жизни. Подумать только! Эта прачечная оказалась единственным местом, где он мог излить свои тревоги. Он открыл зеленый ежедневник посередине.

– Запись должна быть где-то здесь…

Пролистав еще немного, Тэчжу нашел страницу, на которой записал свои переживания.

«Я бы хотел написать несколько слов о своем сыне. Когда ему было чуть больше ста дней от роду, он поразил всех вокруг, сказав „папа“ раньше, чем „мама“. Но со временем, похоже, у него отпала необходимость обращаться ко мне. Теперь я кажусь ему просто старым упрямцем. Я думал, что хорошо справлялся со своей ролью главы семьи, но для сына я обычный старик, который только и делает, что ворчит. Не знаю, когда мы начали отдаляться друг от друга. Когда он поступил в медицинский университет? Когда женился? Или когда у него появился собственный сын? Я не могу назвать какой-то конкретный момент. Мы просто постепенно становились друг другу чужими».

Тэчжу с любопытством наклонил голову. История казалась знакомой. У него возникло ощущение, что речь шла о нем, поэтому он продолжил читать, не в силах оторваться.

«И все же сила, которая поддерживает меня сейчас, – это воспоминания, которые мы создали. Вот сын бежит ко мне, его маленькие пухленькие ножки шлепают по саду, за которым ухаживала его мать. Вот он потерял свой первый зуб, вот бросает его на крышу[19], и слезы у него текут ручьем. Вот отметки роста, которые мы делали на заборе и которые уже давно остаются прежними. Вот он с детской радостью играет с водой, промочив одежду, пока я поливаю деревья во дворе. Вот настаивает на том, чтобы обмотать снеговика шарфом, чтобы он не замерз, – шарфом, который связала его мама… Я мучительно скучаю по тем временам и знаю, что они навсегда остались в прошлом, эти воспоминания не дают мне чувствовать себя одиноким в своем одиночестве. Именно поэтому я превратился в сварливого, упрямого старика, твердо решившего защищать этот дом.

Сынок, если вдруг ты когда-нибудь вернешься в прачечную и прочитаешь эти слова – и даже если не прочитаешь, – я очень хочу тебе кое-что сказать. Мне было больно видеть, как ты отправляешь своего ребенка далеко-далеко, отказываясь от совместных воспоминаний. Вот почему я был против.

Это время никогда не вернется. Я пожил и знаю, о чем говорю. Вскоре я присоединюсь к твоей матери, поэтому я оставляю тебе сбережения, которые отложил на похороны. Пусть тебе и не нравится мое нытье, но напоследок я должен сказать тебе одну вещь. Прости, что я не смог научить тебя, рожденного воробьем, жить счастливее аиста. И все же помни: я очень тебя люблю. И буду любить даже после того, как меня не станет».

Выведенные перьевой ручкой слова были написаны тем же почерком, какой Тэчжу видел в своем дневнике, в записках от родителей в школу и в первом письме, которое он получил после поступления в медицинский. Это был почерк отца, господина Чана. К горлу подступил ком. Воспоминания, похороненные глубоко в сознании, промелькнули перед глазами, как кинопленка.

Неуютный дом с голубыми воротами в Ённамдоне хранил воспоминания, которые никогда не вернутся. Тэчжу кончиками пальцев провел по записи в дневнике, задержавшись на словах «я очень тебя люблю».

Отец обо всем знал. Он заметил старый скутер, спрятанный за машиной, которой Тэчжу так дорожил, обнаружил пропахшее едой термобелье, зарытое глубоко в корзине для белья, узнал о проблемах с бойлером, когда Тэчжу, проглотив гордость, попросил Учхоля о помощи, и, наконец, увидел, как он сидит один в прачечной и горько плачет. Отец обо всем знал.

Родители всегда знают, когда их ребенок испытывает трудности. Просто взглянув на его спину или сгорбленные плечи, родители понимают терзающие его тревоги. Тэчжу раскрыл потрепанный зеленый ежедневник, прошедший через множество рук. Под банальными заботами вроде «как же хочется есть» или «мне скучно» можно было увидеть ответы, написанные аккуратным почерком господина Чана. На глаза Тэчжу навернулись слезы. Отец искренне переживал о тревогах незнакомых ему людей. Он доставал старое одеяло и готовил финиковый отвар, чтобы у него был предлог прийти сюда, в прачечную, – и приходил, сухонький и исхудавший. Даже в непогоду приходил. Отцу было одиноко.

Телефон завибрировал, сообщая о том, что на счет Тэчжу поступили деньги. Подобно шелкопряду, что спит всего пять раз в жизни и до самой смерти непрерывно прядет шелковые нити, господин Чан неустанно прял шелк – не для кого иного, как для своего ребенка.

Глаза Тэчжу, красные и опухшие, широко распахнулись. Здоровой рукой он дернул себя за волосы, пытаясь сдержать слезы. Казалось, что-то горячее внутри него вот-вот лопнет и выльется наружу. Он крепко сжал кулак, открыл бутылочку с финиковым отваром, осторожно поднес к губам, стараясь не пролить ни капли, и, давясь слезами, сделал глоток. Сладкий вкус фиников скользнул в горло. Это было самое сладкое, что он когда-либо пробовал, настолько сладкое, что почти горькое. Сдерживаемые слезы прорвались плотиной. Тэчжу зажимал рот рукой, однако рыдания все равно просачивались наружу. В голове пронеслись воспоминания о всех тех случаях, когда он притворялся, что не слышит отца, когда решительно закрывал перед ним дверь… Отец… Человек, который всю жизнь видел только его спину… Тэчжу громко всхлипывал, сотрясаемый рыданиями. Стиральная машина у него за спиной издавала звуки, похожие на шум прибоя. Тэчжу закричал. Через некоторое время, когда шум волн затих, до него донесся знакомый запах. Он глубоко вдохнул и закрыл глаза. Сложил руки на зеленом ежедневнике и опустил на них голову, чувствуя себя так же спокойно, как раньше, когда спал на руках отца.