– Я хочу домо-ой, – наконец завыла Марина, не найдя внутри себя ни единой нормальной мысли – только огрызки воспоминаний и шумящую запись папиного голоса.

– Слушай, – слово с шипением слетело с сухих губ Принца, выталкивая скопившуюся внутри боль вместе с неприятным оливочным запахом, – я больше и слова не скажу, только помолчи. У меня сейчас ноги взорвутся. – Он потер лицо и напоследок впился в него давно не стриженными ногтями, оставляя на лбу глубокие борозды-полумесяцы.

– Мне страшно, – пискнула ему под мышку Марина вместо ожидаемого извинения. Ее ноги, конечно же, никогда не взрывались, но сейчас нечто похожее происходило внутри. – А вдруг ты просто надо мной смеешься? Я вот убегу. И потеряюсь. Как Ванечка!

Такие дети превращались в листки, на которых, должно быть, оставались навечно. Маме наверняка не понравилась бы картинка, отпечатавшаяся на пожелтевшей бумаге, ведь Марина на снимках вечно моргала, жевала – да и вообще занималась бог знает чем. Но потом мама бы точно затосковала и, как женщина у поездов, начала бы бегать в красивом платье и босоножках, спрашивая, не видел ли кто ее дочку, – а люди безразлично шагали бы в ногу по своим делам, утопая в звуках своих голосов и гудении железных гусениц.

Мамины слезы потекли из Марининых глаз, падая на мятые простыни.

– От тебя башка болит, – процедил Принц, больше не осматривая ее пальцами, а пытаясь спихнуть с королевской кровати. Из него летели ругательства, отскакивая крошечными мячиками от стен. – Иди в свою комнату, дурочка! И не вылезай оттуда.

– Но… – Марина попыталась вцепиться в Принца, который слабо сопротивлялся, предпочитая скорее сцеживать плохие взрослые слова.

– Да отвали от меня… – Он не закричал, просто голос зазвучал грубее. – Я не смогу решить за тебя. Хочешь, пожалуйся на меня Ангелине. Без разницы.

Пальцы-петельки хватали футболочные складки, но те волнами выскальзывали: будто тоже пытались прогнать, куда больше жалея извивающегося Принца, чем соленую, как и полагалось морю, Марину. Из носа тек, щекоча впадину над губой, ручей, глаза плыли в дрожащей воде, устав смотреть. Марина огладила лицо, смахивая с него капли, от которых отяжелели волосы, ресницы – да и вся она размякла, словно превратившись в набухшую желтую губку у рукомойника. Такую совсем не хотелось трогать, а еще она пахла сыростью и почему-то уличными собаками.

Все же отпихнув Марину в сторону, Принц вдруг свесился с кровати, достал из-под нее судно и уткнулся в него лицом. Волосы он затолкал под ворот, после чего изо рта полетела еда, которую Марина еще вчера с такой щедростью укладывала в тарелку, стараясь занять ее полностью. Принц тяжело дышал, пока слезы огибали крылья его носа, и утирал губы основанием ладони. Его глаза застыли, уставившись перед собой. Марина пыталась прочитать их – она умела читать с трех лет, – но они были просто ледяной коркой, в которой отражался белый изгиб лодочки. И никакого зеркала, никакой души, только большие, с монетку размером, черные пятна в самом центре замерзших озер.

– Воды принеси, – прохрипел Принц.

Белые пятки в колготах заскользили по полу, унося Марину подальше от злой комнаты. Она не вернулась даже за чашкой, чтобы не сердить Принца еще больше, а вместо воды принесла почти пустой пакет любимого сока, не зная, как еще задабривать людей. Принц к тому моменту уже запрятал кораблик в темную подкроватную пещеру и теперь вытряхивал из пузырька таблетку взамен той, которая вместе с едой сбежала от него. По фарфоровому лбу текли мелкие капли, а тонкий нос зарумянился. Марина плотиной сдерживала накатывающие рыдания, сминая несчастную опустошенную коробку. Принц медленно вскипал, борясь с неслушающейся белой крышкой, пока та наконец не чпокнула. Закинув в себя еще одну таблетку, он приложился к чашке, сжимая дрожащими пальцами ее бока, тоже покрытые мелкими каплями.

Но плотина вновь прорвалась, а Маринино тело против ее воли заходило ходуном. Ей хотелось нырнуть в объятья – пускай даже Принц продолжит забрасывать ее ругательствами-мячиками. Так она, может, выиграет у времени горсть минут и, порывшись, вытянет из самой глубины себя ответ. Или его раскопает Принц, а после бросит брезгливо в ноги, как банальную очевидность, до которой додумается любой заяц.

– Все нытье твое. – Он грохнул кружкой об стол, а рядом бросил закупоренный непослушный пузырек. Тот, прокатившись, врезался в стену и пополз к краю, явно намереваясь удрать. Марину не удивляло, как сильно вещи вокруг Принца стараются от него спастись. Она бы и сама сбежала, но ноги – недоваренные макаронины – едва ее держали.

– Мне страшно, – сказала Марина, трогая пальцами губы, будто пыталась помочь им говорить. Но те упорно повторяли одно и то же: – Мне страшно. Мне страшно.

– Тебя заклинило? – прорычал он, шмыгнув носом. Маленький взрослый, старше Марины почти еще на одну Марину – только, может, без головы.

– А вдруг ты обманул? – в который раз завыла Марина в лодочку из ладоней, стараясь хоть как-то снизить собственную громкость.

– Так ты можешь это проверить.

Принц отчеканил это уверенно, с ловкостью давно выросшего человека выключив Маринины слезы. Чтобы лучше его слышать, Марина убрала от ушей – круглых, как две баранки, если верить папе, – завитки волос, понуро опустившиеся волнистыми сосульками.

– А как? – глухо спросила она, нервно дергая будто смазанные маслом локоны.

– Все тебе объяснять надо.

Обратившись вдруг бродячим музыкантом, Принц дергал струны Марининого любопытства, но не спешил продолжать. Резко опустив голову, он скрылся за волосами, а ладони с растопыренными пальцами прижал к острым коленям, выступающим под одеялом. Когда Принц с силой вдавил ноги в матрас, из его рта мелким песком посыпались шелестящие змеиные звуки. Он явно тревожил струны нечаянно, или это сама взволнованная Марина звенела в ожидании.

Следом за змеями из его рта поползли ругательства. Они не оплетали Марину – они вообще ее не касались, лишь огибали ступни и спешно покидали комнату. Руки на коленях сжались в кулаки с горами костяшек, покрытыми белыми снежными шапками. Принц несколько раз ударил, будто налаживая ноги.

– В общем, слушай, – заговорил он, все еще вплетая во фразы змеиный язык. – Тебе нужны мусора. Менты. – Его речь была рубленой, как гуляш. – Подойдешь, скажешь, кто, откуда. Где живешь. Что случилось. Твое дело – привести их сюда. И показать меня. Всё.

– А дальше?

Марина заметила какую-то закономерность: вот уже Принц закатил глаза, как делала Бабочка, наверняка желая видеть перед собой цельную заготовку человека, полную до краев чужим городом. Но Марина предпочитала хранить внутри дом, такая улитка наоборот, неспособная спрятаться.

– Если Ангелина и правда не виновата, то ей ничего не будет. Да, она на тебя обидится. Но ты ребенок. А дети тупые. – Марина не видела лица Принца за блестящими занавесями волос, но представила, как он усмехается, выпуская из разлома губы алую каплю. – В любом случае, если все будет хорошо, то тебя заберет мама. А тогда уже какая разница, что о тебе подумает Ангелина?

Звучало понятно. Как дорожка от дома до продуктового магазина. И все равно Марине ужасно не хотелось огорчать добрую Бабочку. Поэтому, пока высыхали слезы, стягивая щеки, она тихонько включила внутреннее радио, проигрывая еще не нужные извинения и собирая наиболее удачные слова. Ведь когда тебя прилюдно называют врушкой, одного «прости» не хватит.

– Но тебе придется быть внимательной, – продолжил Принц, сжимая сильно разозлившие его ноги. – Ты же в курсе, что не сможешь просто убежать?

– Почему не смогу? – удивилась Марина. У нее были две необходимые для побега вещи: ключи и ноги. Этого должно было хватить.

– Вот ты знаешь, что это за дом? – Принц убрал прядь волос настолько, чтобы на Марину смог взглянуть один его глаз. Она будто стояла перед учителем, требовавшим правильный ответ, а иначе класс сбежавших изо рта змей взорвется хохотом. – Я как раз об этом. Запоминаешь дверь. Цифру на двери. Этаж, улицу, дом, магазины. Иначе потеряешься. – Принц сделал паузу, выискивая самое больное, самое уязвимое в Марине, чтобы тихо, почти шепотом закончить: – Как Ванечка.

Его лицо без тела лежало в розовом рюкзачке, безмолвно напоминая, как это страшно – потеряться. Даже когда она не видела волнистый от снега, хрустящий листок. Порой – в этом Марина боялась признаваться даже себе – она замечала внешним уголком глаза Ванечку, сидящего на стуле в ее комнате и болтающего ногами. Он почему-то казался младше своего возраста и выставлял на столе очередь из игрушечных динозавров, от самого крошечного до самого большого.

– Поняла? – спросил Принц, пугающе вращая глазом.

Марина закивала, как те собачки на приборной панели, некрасивые и безносые.

– Свали в свою комнату. – Уползшая вместе со змеями злость больше не дребезжала в голосе Принца. – И, погоди, в шкафу лежит постельное белье. Возьми себе белое. Чтобы вопросов не было.

Ключ с черной биркой клацнул на прощание замком, который теперь верным псом будет сторожить покой Принца. Мысли переваривались в Марининой голове, распирали ее изнутри, выгоняя – кажется, через уши – все ненужное. Сама же Марина легким облачком проплыла до темного пятна шкафа и вернула этому недовольному скрипучему великану ключ в обмен на ворох пахнущего чистотой белья. Тело чесалось, прогоняя Марину в ванную, где, стоя под теплыми колкими струями, так приятно было вытащить на мягкий желтоватый свет бурлящие идеи. Но для начала она переодела кровать в новый белый наряд, взбила подушку, положив ее в изголовье на манер пилотки, и свернула одеяло конвертиком. И лишь затем пошла собираться с мыслями, размазывая по коже мгновенно взбивавшееся в пену зеленое яблоко, которое пряталось в приземистом тюбике с длинным утиным носиком.