Письмо откровенно врало, посмеивалось в Маринино явно испуганное лицо. Потому что ее не забыли – не могли забыть. Люди работали совершенно не так. Хотя на мгновенье ей стало жаль спрятавшегося между строк автора.
Невидимый автор не спрашивал, как тревожно делает – его письмо и его предложение. Он просто говорил «
«Не волнуйся, Марина, мы найдем чем заняться. У меня есть целый шкаф красивых платьев. Ты любишь платья? Я вот очень. Ты похожа на кукольную принцессу, Марина. – Частящее имя щекотало изнутри тревогой еще сильнее. Никогда раньше оно не казалось таким липким. – У тебя красивые светлые волосы. Завитки как у ангелов, какими их часто рисуют. И тонкие пальцы. Такие зовут музыкальными. Ты знала? У тебя музыкальные пальцы, Марина. Они могли бы застыть над клавишами».
Марина не понимала. Почему музыкальные пальцы должны застывать, если они могут извлечь из клавиш мелодию? Из белых – парящую, легкую, как летние облака. Из черных – тоскливую, напоминающую скорее дождь. Хотя вряд ли пианино работало именно так.
«Ты наверняка любишь переодеваться. Я прав? Все дети мечтают вырасти. Не понимают всю красоту хрупкости. У тебя невидимые ресницы. Тонкие нити бровей – как нарисованные. Едва заметные очертания ключиц. И округлое лицо. Будет грустно потерять все это однажды. Хотя, наверно, ты не понимаешь. Никто не понимает. Даже фотография – просто украденный момент».
Эти нервные буквы стремились описать Марину так подробно, будто хотели забраться ей под кожу. Марина чесалась, выгоняла их из себя, но они назойливо прогрызали путь, холодили под одеждой, кололи зубами-ножами. Она любила добрые слова, те окутывали мягким пуховым одеялом. Но эти превращали Марину в вещь – в безмолвную игрушку, на которую автор письма хотел шить одежду.
Наряжать в смешные комбинезончики, как говорил Принц.
Марина не хотела читать дальше – но читала, упорно скользя по строкам дальше. Отрываться – даже на мгновенье, – не удавалось, а дыхание ее и вовсе кто-то украл. Марина застыла с посланием, которое написали будто по ошибке, будто совсем не ей. Но раз за разом повторяющееся имя – ее имя – пригвождало булавками к правде.
«Но я еще расскажу тебе об этом. И научу ценить себя. Настоящую. А если тебе не понравится платье, я перешью. Я ведь умею шить! – воскликнул человек-за-письмом. Словно Марина не поверила ему. – Что угодно. Мне с детства нравилось создавать что-то новое из чего-то старого. Наверно, я до сих пор просто не наигрался. У меня дома много плюшевых игрушек, Марина. Самых разных. Больших и маленьких, с гнущимися лапами и абсолютно неподвижных. Очень красивых. И молчаливых. Я не люблю эти ужасные говорящие игрушки. Даже если они бы стали прекрасной частью моей коллекции. Игрушки должны молчать. Я думаю, тебе понравится у меня. Поначалу мне казалось, что ты похожа на плюшевую собачку – так мне говорили. На собачку. Но нет, ты – самая настоящая кукла. Одна из тех, которые так обманчиво кажутся живыми. Будешь королевой моих плюшевых зверят? Первой моей куклой».
Последней булавкой под ключицу врезалось одинокое предложение:
«Со мной ты не будешь одна».
«Не говорить с незнакомцами». Так велела мама, гипнотизируя глазами. Марина сохранила мамину мудрость, а поняла только сейчас. Клочок бумажки не мог обидеть, только порезать палец своим тонким краем. Но за ним стоял человек. Острый, неровный, как его буквы, взрослый. Он будто смотрел на нее с листа через бликующие в утреннем свете очки. И тогда Марина его вспомнила.
Она коснулась указательными пальцами друг друга.
Она дотронулась до кончика носа.
Только нежелание срываться в неизвестность скрыло воспоминание мокрым белым туманом, который постепенно рассеивался, оставляя Марину одну, потерянную, рядом с кричащей нацарапанной подсказкой: «БЕГИ». Но босые ноги вросли в пол, а пугающие буквы размывала капающая из глаз вода.
Марина вернула письмо под микроволновку, высунув наружу уголок. Тарелку поставила в мойку: если вдруг случится сказочное «Долго и счастливо», она обязательно помоет за собой, а пока может лишь извиниться за внезапную спешку. И, запечатлев напоследок образ светлой кухни, она выскочила в коридор.
Среди лежавших в кармашке шкафа ключей она кое-как вытянула черную кусачую бирку и, шатаясь, словно разучилась ходить, кинулась к Принцу. Тот вновь дирижировал снежинками, высунув пальцы в окно. Комната утопала в молоке, которое не удержали даже тяжелые мрачные занавески. Утреннее солнце подсвечивало фигуру Принца, делая ее почти невесомой, как кружащие в воздухе пылинки. Он резким, почти кукольным движением повернулся, убрал за уши блестящие после шампуня волосы – Марина впервые увидела их такими чистыми – и приоткрыл рот, показав кромку зубов. Он явно собирался укусить, но вдруг передумал и кивнул.
– Я только оденусь, – прохрипела Марина, забыв даже поздороваться. Мышата-буквы унесли с собой ее голос.
– Беги так, – тихо посоветовал Принц, пока его пальцы нервно плясали на изгибах одеяльной сцены.
– Но я замерзну, – захныкала Марина, до сих пор сомневаясь в том, что решила верно.
– Марин, – выдохнул он, и ее имя обратилось облачком пара, которое мгновенно растворилось, – голый ребенок в мороз привлечет больше внимания. Не успела толком одеться, спешила. Понимаешь?