Наведя красоту, Марина надолго застыла перед зеркалом в натянутых до самых ребер колготках, шатая беспокойный зуб. Но тот играл в неваляшку, вечно вставая на место и только раздражая своим нежеланием вылезать. Он чесался под самыми корнями, вынуждая Марину, подобно папе, угрожать ему плоскогубцами – или пассатижами, она до сих пор не понимала разницы. Конечно же, было страшно даже представлять, как кривые железные клешни обхватывают этот белый пень и тянут из самой глубины Марининого рта. Зуб боялся тоже и держался только крепче.

Поэтому, когда в коридор проникла Бабочка, которая, погремев связкой ключей, возвестила о своем пришествии, словно колокольным звоном, Марина так и стояла с сарафаном под мышкой, врастая в собственное отражение. Зазеркальная Марина сосредоточенно шатала зуб и выглядела в огромном полотенечном тюрбане довольно нелепо. Она хмурила белесые брови, пытаясь срастить их в одну полосу, и сминала гармошкой нос. И все же повернулась вслед за настоящей Мариной к двери, но с явной неохотцей.

Быстренько вдев себя в футболку и щиплющий шею после душевой мягкости сарафан, Марина выскочила в коридор. Она напрочь забыла про включенный свет, запотевшее зеркало в разводах от ладоней и свой головной убор, трепыхавшийся на бегу белым флагом. Белая Бабочка, сматывая розовую лапшу шарфа, неотрывно смотрела на нее, пока наконец не зазвенела смехом в ладони, почти прижавшись к костяшкам губами. Марина надулась, продолжая толкать настырный зуб языком, но не смогла сосредоточиться на собственной обиде, и та дымным облаком растворилась в темной прихожей.

– У меня зуб шатается, – поделилась Марина и, распахнув рот, надавила на зудящую молочную скалу.

Слезы смыло душем, и они утекли в сток вместе с нитками волос. Марина провожала их, крутящиеся в вихре, взглядом, подталкивая ногой. А в самом ее нутре, где стучало маленьким барабаном сердце, собирался по камешкам хитрый план, пока наконец не обратился широкой платформой. С такой, пусть и покрытой тонкой сеткой трещин, невозможно было упасть в неизвестность. Марина даже снова задумалась о том, как однажды вырастет и научится сама распутывать хитрые клубки человеческих душ, в которых прячется правда. А пока ей помогал Принц, отпечатавшийся в голове вместе с папой, мамой и бабушкой, маминой мамой.

– Фу, какой ужас. – Бабочка продолжала хохотать в ладони, сжимавшие понурый шарф. – Прекрати!

Сегодняшний день был к Бабочке явно добр, и она, заявившись без предупреждения, озарила собой коридор. Ее смех согрел Марину изнутри, и она вновь пошатала зуб. Но яркая вспышка осознания, беззвучно, но ощутимо бабахнувшая внутри, пустила черный излом по каменной платформе уверенности. Ведь если бы Бабочка пришла пораньше – всего-то на час, – она бы застала Марину в чужой комнате, куда ей строго не советовали заходить.

Пятки вмиг похолодели. Пряча смятое осознанием лицо, Марина бросилась к Бабочке, чтобы оплести ее руками и зарыться носом в пахнущий улицей живот. Положив ладони Марине на плечи, та принялась отбивать по ним ритм своего настроения. Это не напоминало объятья, но все равно расходилось теплом, заливая даже промерзшие пятки. Марина дышала заигравшейся весной, пока Принц внутри головы обзывал ее собачкой и дурочкой. И другими обидными словами.

– Ой! – Это Марина сказала, отлипнув от туники и заметив на Бабочкиных ногтях переливающиеся драгоценные камни поверх белых улыбок. Они сменили ту самую бабочку, которая наверняка теперь свободно парила, зазывая в чужой город весну. – Какие красивые.

– Вот, решила порадовать себя. – Бабочка, видимо, следившая за ее взглядом, помахала в воздухе пальцами с с молочными лунами на кончиках. – Я… хочу на работу устроиться, – с хитринкой прошептала она, приложив ладонь к самому уголку рта.

В Маринином мире у всех взрослых по умолчанию была работа. Она появлялась сразу после обучения, находила нужного человека и вцеплялась своими острыми когтями. Поэтому старшие знакомые так не любили на нее ходить и вечно жаловались, особенно подзаправившись пахнущей клопами выпивкой. Поначалу Марине даже казалось, будто люди обязаны ругать работу. Но папа развеял ее опасения: он обожал возиться с проводами и мастерить всякие нужные штуки. Он мог починить телевизор и отключившееся электричество, а еще – делал коробки, полки и даже собирал одни вещи из других.

– Но у вас же совсем недавно была работа. – В голове Марины жужжали потревоженные мысли. Наверно, их даже можно было услышать, склонившись к ее уху.

– Мне… она совершенно не нравилась. И до недавнего времени я этого не понимала, – ответила Бабочка, вновь делая Маринин мир привычным, таким, где у каждого взрослого есть свое занятие. – Есть такие работы, Мариш, которые приносят деньги. Много денег. Но при этом делают несчастными всех. Понимаешь?

– Понимаю. – Но Марина совершенно точно не понимала.

– Я работала на такой. До недавнего времени. Не поверишь: о том, что я иду не туда, первым меня заставил задуматься Сашка. Наверно, поэтому я и не могу на него смотреть, – выдохнула Бабочка, задумчиво вглядываясь в зернистый от просочившегося света коридор. – А потом появилась ты. И ты заставила меня вспомнить, что когда-то у меня были мечты. И Анька. Когда-то я была счастливая. И ничего, что без денег.

Вот только Марина была слишком вежливой, чтобы кого-то заставлять. Она просто спрашивала – когда гости за столом стали особенно охотно перебрасываться мыслями, – и ей нравилось как слушать их ответы, так и щедро делиться своими. Она ведь тоже человек, хоть и маленький. У нее тоже есть мечты. И она никогда не понимала, почему взрослые так сильно хотят спрятать свои, будто что-то постыдное.

– Мне открыли глаза две малолетки, – засмеялась вдруг Бабочка, показав зубы с легким следом съеденной помады. – Ты и Сашка. Что нужно что-то менять. И в первую очередь – работу. Оборвав к чертям все контакты!

– А на какую работу хотите обменять старую? – Из Марининого рта вырвалось чистейшее любопытство.

Заметив у двери тяжелые сумки, она протопала к ним и, схватив одну двумя руками, поволокла к висюлькам, за которым тонула в свете кухня.

– Буду делать брови. – Две оставшиеся сумки с легкостью подняла Бабочка и, скинув сапоги с меховыми воротничками, отправилась за Мариной.

– Но ведь у людей и так есть брови, – пропыхтела та, пытаясь установить сумку на табурет. Давать окружающим то, что и без того подарили им при рождении папа и мама, казалось ей странным. Но в мире уже существовали искусственные зубы и вставные ноги, а еще стеклянные глаза. А значит, и в бровях был смысл, которого Марина пока не видела.

– Вырастешь – поймешь. – Бабочка вывалила перед ней давно известную формулу: взрослые знали всё. По крайней мере, куда больше самой Марины. – Вот станешь большой, придешь ко мне – я из тебя такую красавицу сделаю! – Забросив сумки на стол, она отвела кудри со лба легким движением, будто стремясь покрасоваться, пока свет обнимал ее мягким коконом. – А вообще, – взгляд стал чуть тяжелее, стоило ей только слегка опустить голову, – я наконец поняла, чем хочу заниматься.

– А до этого разве не понимали?

Ручки сумки развалились двумя уставшими языками, и Марина принялась потрошить ее белое брюхо, как если бы была дома и встретила уставшего после дневных дел папу. Перед ней росла гора продуктов: колонны колбасы, две шуршащие упаковки конфет, железные шайбы с рыбой и побольше – с невкусной на вид тушенкой. Марина ворошила покупки ладонью, когда увидела вдруг знакомые блеклые полосы. Схватившись пальцами за тугой узелок, который не развяжешь без длинных ногтей или спички, она вытянула на свет спрятанное под рядами сосисок и сырными пирамидами сокровище – и забарабанила по прозрачной упаковке слезами.

– А ты вот понимаешь, кем хочешь стать? – с упреком спросила Бабочка, разглядывая блестящие бочка отдыхающих в лотке помидоров.

– Электриком, как папа, – без запинки ответила Марина, все еще ощупывая глазами полосатый мармелад, который не смогли заменить сочные толстенькие черви. В них не было самого важного ингредиента – памяти.

– Эй! – Видимо, подрагивающий голос отвлек Бабочку: и от яиц в многочисленных картонных гнездах, и от бровей, превращавших девушек в красавиц. Отложив всё, она повернулась к Марине. Но не подошла, сохранив между ними пропасть в три детских шага. – Не забыла я твои мармеладки.

Бабочкино лицо менялось, будто кто-то раз за разом сминал его пальцами, пытаясь придать нужное выражение. Брови съезжались и выгибались испуганными кошками; губы сжимались в линию и роняли уголки; глаза сверлили и гладили. Марина обнималась с памятью в шуршащем пакете, который пах и мамой, и домом, и завтраками, и даже немного – школой. Она не шагала к пропасти, боясь наткнуться на холодную стену Бабочкиного непонимания, а то и вовсе свалиться. Марина не знала, куда упадет, и от этого становилось еще страшнее.

– Спасибо. – Она выскребла из себя благодарность, оцарапавшую горло. Но и в ней слышалось отчаянное, так и не высказанное «Я хочу к маме». – Мне такие мама покупала. А хотите, – она громко шмыгнула носом, который тут же совсем невежливо вытерла запястьем, – я сделаю чай? И мы вместе их съедим? Они вкусные, правда.