Аккуратно стряхнув пепел с сигареты указательным пальцем, она переложила ее в левую руку и протянула мне правую:

– Вера.

– Поль, – ответил я и лишь тогда осознал, что она с самого начала говорит со мной по-французски.

Будто прочитав мои мысли, она добавила:

– Я наполовину француженка. По маме.

– А я по отцу. Очень приятно, Вера. Как вы узнали, что я говорю по-французски?

– По вашему акценту. Я слышала, как вы говорили с Дэвидом.

Странно. Ни разу не видел ее за весь вечер.

– От кого вы здесь прячетесь? – спросила она, обращаясь как будто не ко мне, а к своим рыжим ботинкам на плоской подошве.

– От толпы, от шума, от дежурных фраз. А может быть, от самого себя. Я в общем-то не прячусь, просто люблю побыть один.

– Тогда мне, пожалуй, лучше уйти.

– Нет, пожалуйста, останьтесь, – попросил я. Мне нравилась ее компания.

– Хорошо, только при одном условии. Давайте будем обращаться друг к другу на «ты». Терпеть не могу, когда мне «выкают», будто я солидная дама.

– Честно признаться, я тоже не люблю «выкать». Просто так принято в обществе.

– Общество… Оно навязывает нам рамки теснее, чем мы можем вынести.

– Каким образом?

– Из поколения в поколение мы упорно продолжаем тщетные попытки вместиться в подготовленную для нас форму. Когда детям надевают слишком маленькие туфли, они жалуются, что у них болят ноги. Если постоянно носить тесную обувь, ступни могут неправильно расти, и это приведет к нехорошим последствиям во взрослом возрасте. Поэтому родители всегда ответственно относятся к выбору ботинок для своего ребенка. Готовы заплатить любые деньги, чтобы он мог уверенно делать первые шаги в качественной, удобной обуви нужного размера. Но вот скажи мне, кто беспокоится о том, в каком пространстве развивается наш дух? Достаточно ли ему места, не тесно ли ему среди запретов и границ?

Я не нашелся, что ответить, слегка опешив от неожиданной возвышенности ее слов. Вера продолжала:

– Человеческая душа не создана для того, чтобы терпеть постоянные ограничения. Тем не менее из года в год наши желания запираются среди бесконечных «нельзя», «так принято», «разве так можно», «ты должен», «тебе не стыдно?». Эти установки настолько плотно внедрены в наше сознание, что о них разбиваются даже самые смелые мечты. Мы живем так, будто перед нами несколько тысячелетий, и все еще успеется. Восхищаемся теми, кто пошел наперекор общепринятой морали. Мы думаем: «Что же в них такого, чего нет во мне? Почему я не оказался на их месте?». А они в это время тщательно стараются скрыть и не показать миру обратную сторону своей красиво выстроенной жизни. Мы постоянно ищем себе оправдания и непременно их находим. Оправдания, чтобы ничего не менять, чтобы не покидать свою зону комфорта.

– А может быть, ключ к счастью как раз таки в том, чтобы ничего не менять? Чтобы научиться довольствоваться тем, что мы имеем?

– Ты действительно так думаешь или пытаешься убедить меня?

– Пожалуй, я пытаюсь убедить самого себя, – признался я.

– Комфорт – это медленная смерть. Мир движется вперед лишь благодаря тем, кто никогда до конца не удовлетворен. Жизнь – это движение, перемены, риск, потери, открытия. Существовать – уютно и тепло. Жить – страшно и захватывающе.

Вера закуталась в кардиган и натянула рукава на кисти рук. Воздух стал прохладнее, подул легкий ветер. Мы снова зажгли по сигарете и молча смотрели вдаль, потерявшись каждый в своих мыслях. Кто она? Как сюда попала? Интересно, у нее тоже серая или черная машина, как у всех? Нет, наверняка она ездит на велосипеде. Однако вместо того, чтобы задать ей эти вопросы, я сказал:

– В таком случае я существо, мечтающее жить.

– Как многие. На то, чтобы жить, нужны смелость, самоуверенность и доля сумасбродства, а этим обладают далеко не все. Тебе не кажется?

– Моя бабушка очень любила смотреть фигурное катание по телевизору, – игнорируя ее вопрос, начал я. – Как-то раз мы с ней несколько часов кряду просидели у экрана и наблюдали, как спортсмены в блестящих костюмах скользят по льду. Мне тогда было лет десять. Когда она отправилась отдыхать, я надел на ноги ее домашние тапочки с гладкой стертой подошвой и заскользил по паркету. Размахивал руками и воображал себя великим фигуристом. Я прямо чувствовал на своем лице свет софитов, ощущал прикосновение лезвий коньков ко льду, слышал гул аплодисментов. Я ясно видел себя там, среди тех, кем восхищаются. И меня переполнило безграничное счастье. Я до сих пор помню это чувство. Оно было таким острым, что на глазах выступили слезы – не от тщеславия, а от радости. Я представлял, что нашел свое призвание. Не поддавался никаким сомнениям, а просто делал именно то, что должен был делать. Я чувствовал себя нужным.

Вера не отводила от меня светло-карих глаз, излучающих необъяснимое тепло.

– Именитым фигуристом я не стал, – продолжал я. – Но навсегда запомнил упоение, которое наполнило меня в тот день. Иногда мне кажется, что я вот-вот снова испытаю его, но этого не происходит.

– Что мешает тебе?

– Меня постоянно мучает чувство невыполненного долга. Я мысленно создаю списки дел, иногда переношу их на бумагу, чтобы выгрузить из головы, но и это не помогает. Каждое утро начинается с обширных планов, половина которых под вечер так и останется невыполненной. Мои мысли и желания развивают невероятную скорость. Иногда кажется, что у меня в голове некое подобие мельницы, в которую постоянно нужно подбрасывать зерно. Когда она крутится впустую, механизм сбивается.

– В чем заключаются твои обязанности?

– Я даже не могу толком объяснить. В списках перемешано все подряд: от заурядных «купить овощи» или «заплатить за квартиру» до философских «сделать мир лучше» или «насладиться жизнью». Наверное, эта мешанина нужна для того, чтобы заполнить пустоту. На самом деле, я очень боюсь не оставить следа на земле после своего неприметного существования среди миллионов таких же. Мне хочется быть в сотне мест одновременно, совмещая несовместимое. Я непрестанно задаюсь вопросом: а правильно ли я поступаю? Достаточно ли моя жизнь наполнена смыслом или же я трачу время впустую?

Я замолчал и перевел дыхание, начиная жалеть о том, что вот так раскрыл душу совершенно незнакомому человеку. Не люблю показывать свои слабости, но Вера умела расположить к себе собеседника, и я сам не заметил, как мой панцирь дал трещину. Возможно, виной всему выпитый алкоголь. Знакомое чувство удовлетворения, когда удается найти оправдание своим действиям, приятным теплом разлилось по телу.

Услышав шум позади себя, я оглянулся. Дверь из спальни в коридор была приоткрыта, но в комнате никого не было. Я отчетливо помнил, как закрыл за собой дверь, когда вошел. Вера не шелохнулась и продолжала смотреть на улицу. Стало быть, это она оставила ее открытой.

– О чем ты мечтаешь, Поль? – спросила она, обхватив шею ладонями, чтобы согреться.

Ее вопрос застал меня врасплох. Поколебавшись, я сказал:

– На земле двадцать шесть больших пустынь. Огромных, площадью в несколько десятков тысяч квадратных километров. И я ни разу не побывал ни в одной из них. При этом у меня есть собственная пустыня – двадцать седьмая. В ней я даю волю самым смелым мечтам и желаниям. В ней я всемогущ, и моей фантазии нет границ. В ней у меня нет обязанностей, в ней время имеет совсем иное течение, в ней возможно совершенно все. Это мое тайное убежище, о котором не знает никто на свете, кроме меня. И теперь тебя.

– Спасибо за доверие, – улыбнулась она. – А почему в качестве душевного убежища ты выбрал такое неприветливое место, как пустыня? Почему не какой-нибудь девственный лес или голубой океан?

– Пустыня подразумевает одиночество. Я давно его приручил и сделал своим верным другом. К тому же рельеф пустыни эфемерен. Я могу выстроить самые причудливые замки из песка, но ночью подует ветер, и на следующий день от них не останется и следа. И я смогу начать все сначала. В своей пустыне я каждый день проживаю маленькую жизнь, придумывая новый декор и примеряя на себя разные роли. Там нет стен, нет преград. Вокруг один песок, из которого можно строить что угодно, снова и снова, до бесконечности. Наверное, это и есть моя мечта.

– Человеческая душа всегда жаждет свободы, как бы мы ни старались ее обуздать. Ей нужен простор для вольного полета, точно так же, как нашему телу нужна вода. Это не блажь, это закон природы. Просто у каждого свой путь к гармонии.

Вера выпрямилась, провела рукой по волосам и добавила:

– Мне пора. Было очень приятно побеседовать с тобой. Не каждый день встречаются люди, желающие вступить в разговоры не о погоде.

Чувствуя на себе янтарный свет ее глаз, я ответил:

– Мне тоже было очень приятно. Спасибо, что выслушала меня.

Она сделала несколько шагов к выходу, но вдруг обернулась и спросила:

– Поль, а что, если двадцать седьмая пустыня на самом деле существует?

Прежде, чем я нашелся, что ответить, она растворилась в полумраке комнаты.

6

6

Мама умерла, когда мне было пятнадцать. За считанные недели неизвестно откуда возникшая опухоль расправилась с ней и унесла туда, откуда не возвращаются. Однажды сентябрьским утром я проснулся в мире, где больше не было самого дорогого мне человека. В окно нагло светило марсельское солнце, люди продолжали как ни в чем не бывало сновать по улице, у здания почты, как всегда, стояла очередь, а из булочной выходили пенсионеры с багетом под мышкой. Было странно осознавать, что жизнь осталась прежней. Я не знал, как теперь обрести свое место во внешнем мире, когда внутренний был разрушен до основания.