Прошло время, и я стал снова гулять под солнцем, стоять в очереди на почту и ходить в булочную на углу. Но воздух больше никогда не обрел прежний аромат, а к хлебу не вернулся прежний вкус.

Я не был у мамы на похоронах. У меня не хватило мужества увидеть ее там, в этом ящике, которому было суждено превратиться в пепел. В день похорон я надел черный костюм, вытер салфеткой носки туфель, причесался, но, когда настал момент выходить из дома, сел на пол в коридоре и не смог сдвинуться с места. Действительно не смог. Конечности отказывались слушаться.

Отец не стал настаивать и сказал, что мама наверняка поймет. Скорее всего у него просто не было сил на разговоры. Они с братом ушли, тяжело захлопнули за собой дверь и оставили меня сидеть в коридоре, залитом предательским солнцем. Тишину пронзил звук, похожий на вопль раненого животного. Казалось, что он доносится откуда-то извне и вот-вот разобьет стены на мелкие кусочки.

Только спустя несколько мгновений я понял, что этот звук доносится из моей груди, сдавленной судорожными рыданиями. Мне казалось, что им никогда не будет конца, что во мне появился бездонный колодец, из которого всю оставшуюся жизнь будет литься неисчерпаемая грусть. Я не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я смог успокоиться, и в дом вернулась тишина. Я встал и на шатких ногах отправился в комнату родителей. Открыл шкаф, достал одно из маминых платьев и, уткнувшись в него лицом, лег на кровать. Ткань еще хранила едва уловимый запах пота и сладких духов. Я закрыл глаза и представил, что она сейчас войдет в комнату, приляжет рядом со мной и спросит, как прошел мой день. Или отругает меня за то, что я бездельничаю и не учу уроки. Или отправит в магазин за продуктами. Что угодно, лишь бы еще раз увидеть ее.

Но она не пришла. Не пришла больше никогда, оставив в моей душе дыру размером с целую вселенную. У меня вдруг защекотало в горле, и прежде, чем я успел слезть с кровати, меня стошнило прямо на мамино платье. Глядя на испачканные желчью разноцветные ромбики на подоле, я осознал, что жизнь не всегда обходится с людьми справедливо. А потом подумал, что так мне и надо, потому что я слабак. Я снова заплакал, перед тем как забыться тяжелым, мрачным сном.

На следующий день мой брат отправился в военкомат и поступил на службу в воздушные войска. Тремя неделями ранее он начал учебу на медицинском факультете и подавал большие надежды. Родители гордились им, пророчили ему красивое будущее, которому не суждено было сбыться. Он больше ни разу не появился в университете и через пару месяцев был призван на военную службу в Лорьян, а после учений направлен в Центральную Африку.

Оттуда он вернулся другим человеком, с которым у меня не получалось найти общий язык. Впрочем, это и раньше было нелегкой задачей. Я не знаю, зачем он отправился на войну: пытался ли он заглушить страдания, опустошить мысли или воочию увидеть боль, которая перекроет его собственную. Возможно, в тот сентябрьский день у него внутри тоже образовался колодец, который он старался заполнить как мог. Я не осуждал его, наоборот, в какой-то степени восхищался, потому что у меня самого никогда не хватило бы мужества бороться со своим горем таким способом.

Мы с отцом остались вдвоем. С уходом мамы в доме поселилась ленивая гнетущая тоска, редко прерываемая разговорами на отвлеченные темы. Большую часть времени я проводил у себя в комнате, читая книги или мастурбируя, а иногда делая и то, и другое одновременно.

Я отчетливо помню Рождество далекого и мрачного девяносто четвертого. После похорон прошло три месяца и, казалось, дух смерти еще прятался в каждой тумбочке, под каждым стулом и в каждом цветочном горшке. Брат не смог приехать из армии. Как он объяснил, новоприбывшим не полагались выходные. Я подозревал, что ему просто не хотелось возвращаться домой, и завидовал, потому что не мог сбежать сам.

Папа приготовил ужин, постелил на стол белую скатерть, достал из буфета две праздничные фарфоровые тарелки с сиреневыми цветами и позолоченной окаемкой. Мы зажгли свечи и молча приступили к поглощению запеченной утки. Папа разрешил мне выпить красного вина и налил нам по бокалу, но, сделав один глоток, я больше к вину не прикасался. Мы оба понимали, что соблюдаем ненужные традиции, чтобы создать видимость нормальной семьи, которой больше нет. Привычки служили ориентирами и помогали удержаться на плаву.

– Пап, утка у тебя получилась очень вкусная, – прервал я тишину.

– Спасибо, я старался. Правда, не успел приготовить десерт, поэтому придется довольствоваться йогуртом и печеньем.

– Ничего, не страшно.

После долгой паузы он добавил:

– Ты знаешь, я тоже по ней скучаю.

Он встал и отправился наполнить водой еще не опустевший кувшин. Я понял, что он хотел скрыть от меня покрасневшие глаза. Мы пересекались каждый день, но по-настоящему за все это время я посмотрел на него только сейчас. Моя собственная боль до такой степени пожирала меня, что я был не в состоянии заметить, как страдают другие. Ввалившиеся щеки, темные круги под глазами, сутулые плечи, редеющие полуседые волосы – все в нем олицетворяло скорбь и усталость. Меня вдруг одолела нестерпимая жалость, захотелось подойти и обнять его, но я не осмелился. Мне стало стыдно за то, что, прожив с отцом бок о бок долгие недели, я ни разу не задался вопросом, каково ему.

Повисшая тишина стала невыносима. Я поднялся, чтобы включить телевизор.

– Можно?

– Теперь можно все, – грустно подмигнул мне отец.

Раздался женский голос, предлагающий купить зубную пасту от кариеса. Мама не разрешала нам смотреть телевизор за столом, но в новом мире пора было устанавливать новые правила. После ужина я помыл посуду и сел на диван, где отец, не вникая в происходящее на экране, смотрел какую-то старую комедию.

– Пап, а чего тебе больше всего не хватает из нашей прежней жизни?

Он задумчиво посмотрел в темноту за окном и ответил:

– Мне не хватает маминых разбросанных туфель в коридоре, о которые я постоянно спотыкался. Не хватает ужасного запаха жареной капусты на кухне. Ваших с братом драк и ссор. Не хватает флакончиков в ванной на полке, запаха ее духов, ее бездарного пения под душем. Вечеров, когда мы все вчетвером играли в карты или в лото или смотрели дурацкие фильмы. Не хватает разговоров с ней. Несмотря на двадцать лет совместной жизни, у нас еще находились темы для разговоров, представляешь? Она умела подбирать нужные доводы и не отступала, пока не добьется своего.

– Это точно. Сколько раз нам от нее доставалось, если комната была убрана не так, как ей хотелось!

– Мне тоже доставалось за разбросанные носки, – засмеялся отец. Впервые за три месяца я услышал его смех. – Мне не хватает ее упреков, которые не давали расслабиться. Не хватает ее ворчанья, яблочных огрызков, которые она постоянно забывала повсюду. А я на нее за это ругался…

– Она тоже на тебя много за что ругалась. Часто несправедливо, но я не вмешивался, чтобы не оказаться крайним.

– Правильно делал. Это были наши с ней ссоры, а не твои. У тебя еще будет своя жена, которая найдет за что тебя ругать, вот с ней и будешь разбираться.

– Я не уверен.

– В том, что вы будете ссориться? Все супруги кричат друг на друга. Вечно воркующие голубки встречаются только в кино.

– Нет, я не уверен в том, что у меня будет жена.

– Отчего же? Ты симпатичный, неглупый парень. Думаю, что ты уже сейчас нравишься многим девушкам.

Я почувствовал, как под редкой бородой горят щеки.

– Просто я уже привык быть один, мне так проще. Не хочу делить с кем-то свою жизнь, чтобы потом страдать от потери, как… – я осекся.

– Как я? Да, потерю пережить непросто. Очень непросто. Но я рад тому, что смог прожить с твоей мамой те двадцать лет, которые нам были отведены. Я солгу, если скажу, что не завидую соседу, который живет со своей женой вдвое больше. Конечно, завидую и каждый день задаюсь вопросом, почему эта сука по имени Смерть постучалась именно в наши двери. Точно так же как и ты завидуешь своим друзьям, чьи матери готовят по вечерам горячий ужин, и задаешься вопросом, не лучше ли было бы, если бы вместо нее умер я.

– Пап, перестань, – запротестовал я, хотя эта мысль и правда неоднократно посещала меня.

Он продолжал:

– Но сколько бы я ни злился, это ничего не изменит. Поэтому ничего не остается, кроме как двигаться дальше. Благо, у меня есть вы, – он обнял меня за плечи и потрепал за щеку, сделав мне больно. Отец всегда был крайне неловок в проявлении своих чувств. – Ты знаешь, хотя мы порой и ругались, я любил твою маму. И сейчас я жалею о том, что мало говорил ей об этом. Просто по прошествии лет любовь меняет форму, но в этом ты тоже сам убедишься в свое время.

– Я же сказал, что у меня не будет жены. И вообще, не хочу говорить на эту тему, – сконфуженно произнес я.

– Хорошо, не хочешь – не будем. Только не зарекайся. Подожди еще несколько лет, тогда будет видно. Скажи, а чего больше всего не хватает тебе?

Я подумал, уставившись в потолок, и наконец сказал:

– Ее голоса. Он заполнял собой все пространство; поднимался высоко, когда я поступал неправильно; тихо и ласково шептал, чтобы успокоить меня, когда я боялся; объяснял мне, что для меня лучше; без колебаний давал ответы на все вопросы, которые возникали у меня в голове; объяснял, как устроен мир. Ее голос вел меня по жизни, как проводник. С ним мне не приходилось ни в чем сомневаться.