Я прижимаюсь к ее губам; у них вкус земли. Весь мир смотрит на нас, весь мир на нас фапает. Я кладу голову ей на грудь. Она крепко прижимает меня к себе. Бьется ее сердце, бьется мое.

Мы сидим за столом. На завтрак бобы. На мне только семейники в горошек; Ким надела легкое летнее платье. Немногим позже мы, обнявшись, стоим у окна, глядя на пестреющий мир. Я обхватил ее за бедра, она поглаживает мои коченеющие руки. Я отдал приказ о всеобщем ликовании. Солнце находится в режиме непрерывного восхода, башни с кактусами отбрасывают длиннющие тени, дорастающие до предела и тут же начинающие с начала.

Мы обустраиваемся. Я обрываю с дерева соцветия и завариваю чай, который пахнет капустой. Ким крафтит из разросшихся ветвей бумагу. За этим занятием она может проводить целые дни. Она опять стала самодостаточной, может часами глядеть на чистый лист, создавая все из ничего – по-видимому, рождая идеи из самой себя. Именно это и будет иметь значение в будущем. Я рассказываю ей истории обо всем, что еще может быть, она, иллюстрируя мои придумки, рисует созданным из Древесины Углем лица, увешивает стены портретами. Если кому-то из новоприбывших нравится один, а придумать внешность под стать своему новому «Я» он не в силах, он может использовать ее рисунок как скин, чтобы медленно врасти в новый облик.

Когда мы спустимся с горы в день празднования, нас будут, не стихая, приветствовать ликующие крики. Храбрый Убивашка примет все, как данность, без малейшей тени зависти. А до тех пор мы наслаждаемся каждой секундой, что проводим на крыше нашего дома. Ведь когда Миру ◯ исполнится год, я стану им больше не нужен. Проект будет уже достаточно стабилен, чтобы существовать дальше, и для меня настанет время уйти. Я крепко обнимаю ее, прижавшись сзади, накрываю ее груди ладонями, притягиваю еще ближе к себе, целую в шею и чувствую, как заряжаются статикой волоски, как они начинают щекотать, а затем и колоть мою кожу. Я полностью убежден, что мы существуем, что по нашим нервам пробегают ледяные импульсы. Ким крепко обхватывает мой член, все сильнее прижимает его к своим ягодицам, пока наконец не приподнимает ногу, и он не проскальзывает ей между ног. Мое тело окатывает тепло, у нее из груди вырывается глубокий вздох, она поворачивается ко мне лицом, меня обдает ее запахом, я продолжаю покрывать поцелуями ее шею, и мы, соединившись, движемся вперед и назад. Давившая на меня тяжесть переходит в ее лоно овладевающими толчками, я прихватываю зубами мочку ее уха, мое дыхание, в тысячу раз усиленное ее барабанной перепонкой, через ушную раковину проникает ей в самое нутро, и она седлает меня, опираясь обеими руками мне на грудь, поводит бедрами, над ее головой, словно короткие замыкания, вспыхивают звезды, предвещая священный миг. Глаза Ким сияют, напряжение скапливается, все туже завязываясь в узел, от нее исходит сосредоточенность, вбирающая в себя всю гнетущую тяжесть – и вдруг рассеивающая ее, словно пыль. И гаснет свет.

Темнота. Наш основной источник энергии – электричество. Серверы, несущие на себе существование всего Мира ◯, затихают; солярные лампы, ультрафиолет, микроволновка, чайник – все отключается. В воздухе лишь остатки тухлого запаха воска, земли и бобов. Наш основной источник энергии – электричество. Температура падает. Меня охватывает дрожь, с которой я не в силах совладать. На ощупь пробираюсь к компьютеру, ударяюсь обо что-то головой. Не могу нигде обнаружить огоньков системника, мерцающих, сколько я вообще себя помню. Я осторожно прокрадываюсь к выключателю, наступая босыми ногами в оставленную игуаной противную слизь. Щелкаю, и щелкаю, и щелкаю. Сотни раз подряд. Наш основной источник энергии – электричество. Ни свет, ни солярий, ни ультрафиолет, ни Мир ◯ – ничего не включается. Я принимаюсь колотить в дверь. Кричу: «Включите обратно электричество!»

Я совершенно выдохся. На этот раз мне не до сентиментальностей.

– ВКЛЮЧИТЕ МНЕ ЭТО ГРЕБАНОЕ ЭЛЕКТРИЧЕСТВО!

Внезапно моя голова становится слишком тяжела, чтобы я мог крикнуть в третий, в четвертый, в пятый, в шестой, в седьмой раз.

Ответа нет.

17

17

Запах корицы. Рождественская елка достает почти до потолка. На ней золоченые фигурки, звезды и где-то дюжина свечей. Карола и Анна-Мари поочередно зажигают их, Оскар, который выглядит более подтянуто с тех пор, как похудел на пару килограммов, особенно в области живота, выносит в гостиную большие коробки с подарками и раскладывает их на расстеленном под елью красном ковре. Потрескивает огонь в камине, вдалеке звонит колокол, напоминая о наступлении праздника, из-под иглы проигрывателя в колонки льется приятный женский голос, напевающий легкую мелодию. Квартиру заполняет запах жарко́го, смешивающийся с нотками орехов и красного вина.

– Будем в этом году петь? – Карола взбирается на табуретку, чтобы добраться до самой верхней свечи.

– Это вовсе не обязательно, – протягивает ей коробок спичек Анна-Мари.

Мать встает на цыпочки, дотягивается огоньком до свечи, торчащей на макушке елки, спускается и, уперев руки в бока, критически оглядывает дерево.

– Да, выглядит вполне достойно.

– Если бы мы хотели продолжать покорять сердца нашим семейным творчеством, то репетировали бы чаще, – подает голос Оскар.

– Тогда доставай пластинку, – щиплет его бок супруга.

Забравшись под проигрыватель, он начинает копаться в металлическом ящике, снимает пластинку с песнями и на ее место кладет «Волшебника страны Оз».

– Четвертая, верно?

Мать и дочь кивают, не отрывая взгляда от мерно подрагивающих огоньков.

Игла опускается на дорожку с громким щелчком. Оскар пристраивается между женщинами и приобнимает их за бедра, вслушиваясь в музыку – звучат первые такты «Somewhere Over The Rainbow», поет Джуди Гарленд.

Каждый входит в отведенную роль: Анна-Мари – непоседа, которая не может дождаться конца песни, чтобы броситься открывать предназначенную ей гору подарков. Оскар мысленно прокручивает воображаемый список и, удостоверившись, что ничего не забыто, удовлетворенно кивает и вступает на втором куплете. У него на удивление чистый, глубокий голос. Карола, надев свои традиционные рождественские красные балетки и бархатистое платье в стиле тридцатых, на протяжении всей песни ведет себя так, будто это она – беззаботная девчонка. Роль Тиля обычно заключалась в том, чтобы угадать тайные желания членов семьи. Это он подмигивал сестре, он излучал радость, он подхватил бы партию отца в знак того, что и он пересчитал и проверил – все подарки на месте, он позволил бы Кароле делать вид, что она и не подозревает, что там внутри, он терпел бы дурацкие шутки в свой адрес и даже с большой вероятностью польстил бы матери, похвалив ее неизменные туфли. Его роль была в том, чтобы создавать ощущение семейного единства.

Но сейчас Тиль похож на того, кто лишь отдаленно напоминают бледный образ прошлого себя. По виду кажется, будто парень постарел на годы. Он бредет неуверенной, шатающейся походкой, то и дело хватаясь за тот или иной предмет. В отросших волосах попадаются свалявшиеся пряди, вместо глаз – узкие, воспаленные щели, покрытые топорщащейся щетиной щеки впали, подбородок венчает косматая козлиная бородка. На нем самый толстый шерстяной свитер в доме, трусы покрыты пятнами, ноги обернуты кусками мягкой кожи, как портянками. Анна-Мари зажимает нос. На лице Каролы вначале читается растерянность, затем она берет себя в руки, сверлит взглядом дочь, пока та не отпускает нос и не отворачивается, уперев взгляд в подарки. Оскар, запнувшись, снова набирает побольше воздуха и еще громче выводит мотив. Пока парень, шаркая, подбирается к елке, оставляя за собой склизкие, зеленоватые следы, Джуди Гарленд продолжает уверять, что в прекрасной стране за облаками исчезнут все невзгоды, растаяв, словно лимонные леденцы. Тиль пытается подпевать, но из горла вырываются лишь хрипы и металлический кашель.

Дорожка кончилась. Игла поднимается, и проигрыватель вращается вхолостую.

– Счастливого Рождества! – раскрывает объятия Карола, прижимая к груди дочь.

– Счастливого Рождества!

На мгновение они так и застывают, обнявшись, но Анна-Мари ускользает, бросается на шею отцу и через его плечо смотрит прямо брату в глаза. Создается ощущение, будто она глядит сквозь него, будто он принадлежит другому измерению, которое хоть и накладывается на проекцию семьи, но никак с ней не пересекается.

Оскар целует в щеку жену, та поворачивается к дереву:

– Ну-ка, что это тут у нас?

Покуда все рыскают под елкой в поисках этикеток со своими именами, Тиль стоит всего в метре от них, застыв, по-видимому, в тщетной попытке войти в семейный круг. Проводит рукой по волосам. Перед глазами, словно снег, сыплется перхоть. Он с му́кой на лице шевелит губами, но с них срывается лишь сиплый свист, который с тем же успехом могла бы издавать и батарея.

– Кто первый?

– Пускай Анна-Марри начинает, – отвечает Оскар. – А то она еще лопнет от нетерпения!

На что сестра достает из общей кучи тщательно запакованный подарок.

– Это от меня, – с гордостью добавляет отец.

Девушка срывает упаковку и извлекает на свет приталенное пальто с золочеными пуговицами на манжетах из осенней коллекции марки «Анн Кристин». Оно слегка напоминает матросский костюмчик, только пошитый на девочку.