Поскольку курить я бросил, я вместо этого нарезаю круги по периметру своего дома на дереве. Представляю монастырскую келью у подножия священной горы и ее скромное убранство. Представляю людей, туристов, представляю Яна, сидящего на незамысловатом деревянном стуле и глядящего в монастырский сад, на уходящий за ним крутой подъем. Перед ним раскрытая книга. Возможно, на время выходных он даже дал обет молчания. Никакого вай-фая, никакого запоздалого письма о зачислении, никакой рождественской суеты. Нет и уверений в том, как хорошо все бросить и отправиться на край света, взглянуть на мир со стороны. Ян смотрит на дверь. Семьдесят два часа полнейшей изоляции и поисков себя за триста пятьдесят долларов. Подъем, разумеется – рай для скалолазов. Как бы он хотел на нее взобраться, там, у подножия священной горы, где кончается асфальт четырехполосного шоссе, которое с недавних пор можно обнаружить по навигатору.
Видео тем временем продолжается.
– Пока еще все не началось, – прошу прощения, что не началось? – Ты совершенно свободен! – Только у Яна может быть такая широченная улыбка. – Давай, выползай, – говорит, – тебе понадобится только рюкзак, – говорит, – и хороший путеводитель.
При слове «путеводитель» мне вспоминается игра «Горячо или холодно».
– Ким тебя простила, – говорит. – Когда ты придешь, она будет ждать тебя у подножия Сянь Найжи, – говорит. – Мы трое, – говорит.
Мне больше и думать не надо: этого попросту не может быть. Ким никогда не отправилась бы «искать себя» за столько километров. Ей в тысячу раз милее был бы Мир ◯.
И вместо того, чтобы заботиться о своем мире, вместо того, чтобы искать способ усовершенствовать его так, чтобы он стал для Ким единственно возможной реальностью, я вынужден тратить последние силы на поиски пропитания, поскольку поставки еды и питья прекратились. Мать больше не считает необходимым поддерживать собственного сына. Никакого тебе здорового распорядка на неделю, никаких лакомств для питомца, никаких целебных настоев, отцовских пастилок, к которым я уже так привык. Несмотря на то что спасение зверя было делом рук отца, он тоже за это время успел отвернуться от нас, успел нас предать: ни таблеток, ни космического пайка, ни фирменных мазей Тегетмейера, и даже капельниц уже давным-давно не было. Видимо, он во мне глубоко разочарован. С тех пор как папа исключил животное из своей программы по оживлению и восстановлению, оно все хиреет и хиреет, и когда оно ползает по комнате, вокруг матраса, по часовой, за ним, словно за улиткой, тянется склизкий зеленый след анальных выделений. Вокруг матраса – это семьдесят шесть семенящих шажочков. И так круг за кругом.
И вот внезапно все исчезло. Когда что-то подходит к концу, я становлюсь сентиментальным. Я написал море посланий, в которых просил мать дать мне продержаться еще хоть немного. Никакой реакции – кроме разве что того, что она сминала записки еще у порога, демонстративно швыряла на пол и шлепала дальше. Это было вовсе не обязательно. Но повторялось раз за разом. «Они вновь хотят испытать меня, – подумал я, – или же они утратили веру в свой проект». Я решил удвоить прилагаемые усилия. В конце концов, игуана хотела пить.
Но мы и к этому приспособились. Через новое интернет-соединение я, не выходя из дома на дереве, заказал микроволновку, несколько ящиков с консервами и сухими обедами. Полагаю, это отец любезно принял посылки и сложил их у моей двери. Во время ночной вылазки я прихватил еще и чайник с кухни. Вот и здесь весь мир держится на электричестве. Теперь одна стена у меня сверху донизу заставлена провиантом. По моим расчетам, я смогу продержаться год. А вот с налаживанием поставок воды все куда сложнее. Хлебным ножом я сделал в стенке своего кокона разрез, чтобы добраться до окна. Стояла глубокая ночь. В окнах домов напротив кое-где сверкали новогодние гирлянды в форме елочек и звезд, и даже одинокий Санта несся сквозь тьму на запряженных оленями санях. И только в окнах Карла беспокойно мерцал голубой свет. По всей видимости, во всем доме не спал только он один.
Я долго изучал фасад соседнего здания, прежде чем перевести взгляд на усыпанный звездами небосвод. Давненько передо мной не открывалось таких просторов. Существование реального пространства, не ограниченного стеной, кажется мне практически нереальным. Ночное небо показалось мне очень похожим на то, что я видел в Мире ◯. Было приятно не натыкаться взглядом на какой-либо предел, на дверь, на монитор. Я чувствовал, как уходит напряжение из глаз, понял, что все это время они, вероятно, зудели, потому что вдруг мне расхотелось их постоянно тереть. Небо лишь слегка подсвечивалось огнями ушедшего в спящий режим города. На нем не было ни облачка. Звезды мерцали, будто кто-то то и дело жал на кнопку выключателя, словно терпящие крушение корабли, чьи маяки посылают сигнал SOS. Меня позабавила мысль о том, что я тоже мог бы подавать сигналы, быть маяком, на который могли бы ориентироваться издалека. Я опустил взгляд на мостовую. На одиноко разбросанные камни, освобожденные от снега и льда. Горожане спали, никто не удосужился даже разок взглянуть на эти прекрасные звезды, до их сигналов никому не было дела. Вот в чем основная проблема, подумал я, и возможно, как раз мне суждено что-то изменить.
Я почти забыл, зачем подошел к окну: за водой. Вдоль эркера пролегал водосток. Я взял отвертку и проткнул в листе металла дырку того же диаметра, что и шланг, который заказал по Интернету. Дыра вышла слишком большой, шланг вываливался, и мне пришлось обмотать все упаковочным скотчем, после чего я вновь закрылся в коконе, оставив только щель для шланга. Если пойдет дождь или на крыше начнет таять снег, часть воды будет отводиться ко мне в комнату и наполнять корыто. Вот так.
Впервые в жизни я не завишу ни от кого.
Мы втроем лежим на крыше дома, подставив лица солнцу, и загораем. Если захочется пить, рядом валяются бутылки газировки, если есть – имеются маленькие горшочки с айнтопфом из картофеля, расставленные слева и справа. Дни пролетают, и вот уже скоро Миру ◯ исполнится год. Год соответствует месяцу старого летоисчисления. Все заняты приготовлениями к большому празднику, украшают дома и улицы светодиодными гирляндами, спешат закончить начатые дела. Я возвестил, что в качестве подарка к годовщине населю мир еще одним видом существ. Каждый житель получит в качестве подношения верного спутника. В их глазах для меня таким спутником является мой зверь. Их созданием занимаются на удаленной фабрике, и проекты выходят один прекраснее другого: порхающие бумажные журавлики; колышащиеся черные дыры, жаждущие заглотить все, но смиряющие себя в угоду владельцам; призрачные тени размером с ладонь, обретающие форму листьев клена, каштана или липы, тонкие, как проволочки, с огромными раскрывающимися орехами на закорках в качестве поклажи. И бесчисленное множество других.
– Я – Санта, – проскрипел я, нарочно утрируя. Друзья смеются.
– Нет, ты – Стив Джобс, – отвечает
– Нет, – возражает
Когда я усаживаюсь ей на живот, она открывает глаза.
– Не бойся, – говорю я. – Я тебе ничего не сделаю.
Она сжимает губы и снова опускает веки. Я погружаю пальцы в плоть, словно ее лицо – всего лишь комок глины. По ней пробегает судорога – возможно, вызванная болью, возможно, чувством освобождения. Сначала я вылепливаю ей новое лицо, с ровным, покатым лбом, переходящим в аккуратный носик. Два тонких штриха, процарапанных в глине, становятся бровями. Тон кожи и веснушки оставляю. Глаза теперь украшают длинные, словно перья фазана, ресницы; если моргнет, они пошлют в мою сторону легкий ветерок. Под конец я берусь за ее ушки и слегка оттопыриваю их, чтобы каждый мог понять: это она.
Я ложусь рядом и обнимаю девушку в надежде придать ее телу очертания, в точности повторяющие мои. Сначала меняется торс, начинают ощутимо проступать косточки тазобедренного сустава, затем я поправляю форму груди. Пупок опускается ниже, ноги становятся изящнее и заметно длиннее. И только в самом финале я замечаю, что не только сам сжимаю ее в крепких объятиях, но и она прильнула ко мне, обняла, что ее рука обхватила мой член. Я ощущаю, как что-то во мне стремительно пробуждается к жизни. Когда я прижимаюсь к ее лбу легким поцелуем, воздух вокруг нас резко становится теплее. Появляется запах меда и ягод. Целую ее в горбинку носа. Она открывает глаза, и меня обдает первый ветерок.
– Ты – Ким? – спрашиваю я.
– Если захочешь, я буду твоей Ким.
Мы держимся за руки.
– Тиль?
– Да?
– Поцелуешь меня?