Из каждого перекрёстка выглядывали жёлтые светофоры, у одного из которых следовало повернуть налево, чтобы выйти в переулок, ведущий к дому Надин.

Сегодня я расскажу ей, с чем мне пришлось работать, удаляя улики, переписывая карты этих двоих. Надин скажет, что человек имеет право всё помнить, даже насилие над собой, я соглашусь, она нажмёт красную кнопку на своём браслете и, поцеловав меня, толкнёт на диван.

2 глава

2 глава

– Зачем я тебе готовлю? Ты же всё равно это не вспомнишь? – Я стоял у плиты в трусах и носках и готовил для нас омлет.

– Чтобы я не умерла с голоду? – засмеялась Надин.

– Ты единственная, кто хочет есть в полпервого ночи.

С ней было всегда хорошо. Она много смеялась, отлично шутила и была чертовски умна. Вот только с личным никак не сложилось. Неудивительно, если всё стирать.

– Я просто не хочу привязываться, Льюис, – как-то сказала она. В этом причина всех бед и пустоты, внутренней пустоты.

Она вышла из вороха простыней, как из тёплых волн на каменистый берег, и прошлась босыми ногами по тёплому полу гостиной. Её тело, будто ожившая статуя, белое-белое, без капли загара, лишь с тёмным лаком на ногтях; она наклонилась и подняла с пола небрежно скинутый халат.

– Сначала мы привязываемся к людям, – завязала она шёлковый пояс, – цепляемся за них всеми силами, хотим, чтобы они также вцепились и в нас, а позже их отрываем или они сами уходят, но уходят с той частью плоти, в которую когда-то вцепились, и на её месте остается лишь пустота.

Я не спрашивал, что с ней случилось. Никогда не давил. Знал лишь, что временами она просматривала одну карту, может, свою, может, чужую, я не подглядывал. Лишь слышал по приглушённому звуку наушников, что повторялись одни и те же моменты, одни и те же слова. Она смотрела одну и ту же запись, нажимая две кнопки «вперёд» и «назад». А после выходила из-за стола, пряча лицо под длинной челкой, передавала мне половину своих дел, и я дорабатывал за неё.

Она не могла кого-то забыть, потому и не хотела кого-то помнить.

И что во мне было не так?

– Всё хорошо, – сказала она, будто прочитав мои мысли.

«Может, будем встречаться? Пойдём в ресторан? Закажем по хорошему стейку? Это больше, чем две зарплаты, но, чёрт возьми, живём один раз! Или хочешь, сходим в кино, возьмём чипсов, сядем на задний ряд и будем ржать, как придурки, пусть все смотрят на нас».

Она ничего не сказала, а только открыла вино. Да и я ведь не предложил, так и не решился начать.

Мы встречаемся уже в который раз, и в который раз она ничего не помнит.

– Ты знаешь, что это не первая встреча? – сказал вдруг я.

– Знаю, – улыбнулась Надин.

– Так ты не стираешь?

– Ночи? Стираю. Но в моём дневнике есть одна старая запись, она выделена жёлтым маркером.

«В случае чего звонить Льюису Н.».

Она залилась звонким смехом.

– В случае чего? – Я отдирал пригоревший омлет. – На, держи.

Она схватила тарелку.

– Так ты ведёшь дневник?

– Ага…

– Так разве всё и так не записано? – я показал на её плечо.

– Записано, но, знаешь, это же всё принадлежит не нам.

– Как это?

– А тем, кто за нами следит. Ты ведь не думаешь, что это всё наше? Вот ты, например, просматривал когда-нибудь чужую порнушку? – она посмотрела на меня с прищуром.

– Никогда!

– Да-да, – смеялась она. – Понимаешь, если наши воспоминания принадлежат не нам, а точнее, не только нам, то и мы себе не принадлежим.

– Ты поэтому всё стираешь?

– Может быть… А может, не хочу вспоминать потом твою голую задницу.

– Перестань, не смешно.

Она поперхнулась вином.

– По-моему, очень!

– Я не скажу того же.

– Естественно, во мне всё прекрасно, – подмигнула Надин.

Ну с этим никак не поспоришь. Вот только была она как белокожая кукла, с большими, как озёра, глазами, с холодной кожей и неподвижным ртом. Она не целовала и не обнимала меня почти никогда. Вот и сейчас застыла, смотря куда-то сквозь стену. Будто что-то хотела, но не могла сказать. И это что-то давило и давило на неё изнутри. Вдруг она на меня посмотрела.

– Когда я пишу в дневнике, – сказала она, – я тоже это стираю из памяти, вот как сейчас. Каждая запись в нём заканчивается фразой «нажми кнопку перед тем, как писать».

– Значит, то, что там есть, не записано ни на одной из карт памяти?

– Ни на одной, – кивнула Надин.

– Умно.

– Ещё бы, это же я придумала, а не ты…

– Так, значит, в случае чего звонить Льюису?

– Ага, – она улыбалась.

– Может, это в случае смерти, а не в случае секса? Может, ты перепутала случаи?

– Нет, – она ела горячий омлет, – нет, в случае моей смерти пусть звонят Кристин. Я провозилась с ней всю учёбу, все пять лет в университете, так что с моим опознанием и похоронами пусть возится она.

– Отличная месть!

– Ещё бы.

Мы все с лёгкостью говорили о смерти, никто не был защищён от неё. Оружие продавалось с немыслимой скоростью, преступность расцветала с каждым днём, как зелёная плесень, покрывая весь мир, заточённый в стеклянную банку. Каждый день она поглощала кварталы, каждый месяц новые города. С ней никто уже не боролся, она как-то боролась сама с собой. Было множество группировок, перестрелок за какое-то там господство. В общем, лучше не гулять по ночам.

Когда из-под ног выбивают почву, ты становишься беспочвенно жесток. Ничего тебя больше не держит, нет памяти – нет несвободы. Ты забываешь, кому ты обязан, как благодарен и ради чего, и живёшь только ради «сегодня».

Сегодня было так хорошо. Я обнял Надин за талию и поцеловал в холодную шею.

– Ты же ничего не стираешь? – спросила она.

Я, зная, что и мой ответ также попадёт под раздачу, как и вся эта ночь, всегда отвечал ей правду.

– Нет, ничего не стираю. А что? Хочешь пересмотреть?

– Не знаю, – поморщилась она, – близость глазами мужчины – такая себе, фу.

– Ну, глазами женщины, конечно же, лучше…

– Нет, ещё хуже, – хохотала она, – ты знаешь, у тебя в это время такое лицо…

– Прекрати, теперь я понял, почему вы стираете всё.

– Да, и поэтому тоже, – она продолжала хихикать и пить вино. – И как раньше люди с этим справлялись?

– Закрывали глаза?

– Точно! – она ткнула в меня длинным ногтем. – Можно просто закрыть глаза! А ты закрываешь глаза?

– Нет, что ж я тогда запомню? Темень и звуки?

– Ты обещал ничего не писать! – ударила она меня по плечу.

– Обещал, – подмигнул я ей.

– Завтра утром ты будешь смотреть на меня так…

– Как?

– Как будто что-то между нами было.

– Не, не буду. Это уж в который раз. Мы почти семейная пара.

Меня распирал тихий смех.

Она засмеялась так громко, что растрясла полбокала.

Я ушёл через три часа, когда она точно заснула, чтобы не будить её ни шагами, ни щёлканьем дверных замков. Я уважал её желание не помнить, я понимал, что в этом мире желаний было не так уж много. Я не был против того, что между нами происходило, это была хоть какая-то радость, хоть что-то, что пахло жизнью и счастьем, счастьем, которое сразу стирал тот, второй, с которым ты его разделял.

До моего дома было не так далеко, но я всё же вызвал такси. Это куда безопаснее – доехать в закрытой машине, чем идти до дома пешком.

«Вообще она могла бы оставить меня у себя, – думал я, смотря в экран телефона, ожидая ответа от оператора. – Она могла бы и не отпускать меня в эту темень посреди ночи». Я посмотрел в её окно. Нет, она не провожала меня, она не знала, кого провожать, потому что уже спала. Да и как бы я с ней остался, что бы я сказал ей наутро: «Ты стёрла ещё одну ночь?» Не зря же она их стирала.

Я не лез в её жизнь.

В этом городе жизнь каждого была небольшой, но трагедией.

Было среди нас и много нищих, бедных, не помнящих ничего людей. Многие свихнулись от этой системы.

Раньше люди могли убежать от себя в другой город, на другой континент, хоть на другую часть света. Сейчас у света не было так много пригодных для жизни частей. Сейчас ты не мог ничего.

На протяжении нескольких десятилетий сильные мира сего соревновались в своей изобретательности по улучшению миропорядка. Все эти стремления привели к миру, который не стремился уже ни к чему. К никчёмному миру, ничейному миру, огромному страху и смирению во всём. Корпорацию по корректировке прошлого исправили в корпорацию по сохранению прошлого, теперь это мы. Исправление далёкого прошлого уже невозможно, нельзя исправить то, что уничтожено совсем.

Потому мы и живём не в счастливом будущем, а в ужасном настоящем, на небольшом клочке земли.

На экране моего телефона замигала красная точка.

Такси прибудет через пять минут.

3 глава

3 глава

Одни здания сменяли другие, улицы перетекали в подворотни с грязными и спящими людьми.

Кто-то копался в мусорных баках, кто-то спал прямо в них или в мешках, зарывшись в их зловонную мягкость. Я всё думал, начни они новую жизнь, ведь о старой даже не вспомнят, но никто ничего не менял. Всем было не до них, никаких тебе программ поддержки бездомных или социальных служб. Слишком много было людей, слишком мало было домов.

Да и тех, кто мало что помнил, излечить уже невозможно. Эта особенность, приобретённая нашими отцами благодаря приёму особых «препаратов», каким-то образом стала наследственно-приобретённой. И передавалась уже всем. Многие рождались уже такими, без долгосрочной памяти.

Вся надежда на карты памяти, всё прошлое записано на них. У каждого дома коллекция карт, карт за каждый год. Можно подумать, как это много – целый год на одной только карте, но жизнь человека такое дерьмо, что большую часть мы не записываем вообще. Но вот детство, за детство отвечают родители, они там решают, что записать, а что нет. Естественно, если ты случайно вошёл в родительскую спальню во время совсем не случайного акта, а потом бежишь из этой спальни и фукаешь, пытаясь стереть увиденное, то родители стирают это за тебя. И вот ты уже почти ничего не помнишь, тебе кажется, что показалось, а после и забываешь совсем. Большая часть моего детства была в порядке. Вся записана, вся в архиве.