Таксист сигналил впереди идущему такси. Говорят, раньше ночью не было пробок, в нашем мире пробки были всегда, потому что люди работали в три смены, и, когда рабочий день заканчивался у одних, он начинался у других, и так по кругу.

У таксиста кричал навигатор, чтобы тот повернул направо, таксист ворчал, что здесь негде, и выстраивал нужный маршрут. Он мог сам и не помнить дороги, кто знал, как быстро он всё забывал. Среди нас были те, кто не помнил и вчерашнего дня и постоянно просматривал карту, каждое новое утро. Мы стояли на светофоре.

– Куда едем? – повернулся он со стеклянным взглядом, будто видел меня в первый раз.

– Вы забили адрес в навигатор…

– А, простите, – смутился он.

– Ничего, всё в порядке.

Если с памятью такая беда, иной работы тебе не найти. Кто знает, кем он был раньше. Говорили, можно проснуться и не вспомнить уже ничего. Даже того, что случилось вчера. А просматривать каждый день карту ты не можешь, всё после года. Сдашь её через год, получишь очищенную от подозрительных воспоминаний и смотри сколько хочешь. А пока вот как есть. Только мы могли пересматривать свои свежие записи, хоть по сто раз на дню.

Вообще, долгосрочной памяти не было почти ни у кого. Как говорил мой отец, до этих самых карт люди сами по себе мало что помнили из своего детства, те же обрывки, несколько нечётких мгновений из нескольких лет. Люди так же листали фотоальбомы, так же просматривали домашнюю съёмку, так же пытались вспомнить, что было.

Я любил возвращаться в детство. Для этого нужно немного: удобное кресло, старый ноутбук, переходник для карты памяти и очки виртуальной реальности. Конечно, можно было просматривать всё и так, за компьютером, пялясь в свой монитор. Но разве это воспоминание, когда тебя в нём нет, это вроде подсматривания из-за угла, подглядывания в замочную скважину за собой же самим, но не память. Я всегда открывал папку «детство» и включал любой файл наугад.

Интересно было смотреть на них, на отца и на деда, которых уже не было рядом. Люди сейчас не доживали и до пятидесяти, редко кому было за шестьдесят – последствия вредных осадков. Они накрыли весь мир, и, хотя нам твердили, что нет никаких последствий, стариков среди нас тоже не было.

Было почти полшестого утра, когда я добрался до дома.

Я жил на сто втором этаже, эта квартира с панорамными окнами и дорогущей мебелью – единственное, что досталось мне по наследству. У отца были хорошие вклады, мой дед был не последним человеком, но всё это испарилось в один миг. Когда рушится мир, никому нет дела до денег. Так что жил я на то, что заработал, зато в этой элитной квартире, плата за обслуживание которой съедала большую часть заработанного мной.

Я открыл дверь и бросил вещи у порога.

В окна светила навязчивая реклама торгового центра напротив:

«Новая жизнь на «Новой земле». Дома и квартиры, доступные всем!»

Эту «Новую землю» рекламировали все кому не лень: звёзды, политики, телеведущие.

Люди не могут больше жить в муравейнике, говорили они, люди достойны лучшего.

Они строили новые города, жилые комплексы, детсады и школы на давно заражённой земле.

– Мы придумали уникальную систему очистки, – вещал один из экспертов, приглашённый в программу новостей, – вы только съездите в те города, посмотрите, какой там чистый воздух, ни выбросов, ни фабрик, одни парки и леса.

– И какой там радиационный фон? – спрашивал ведущий.

– Не хуже, чем наш, скажу я вам, а ведь у нас уже нечем дышать, негде ходить и тем более ездить. Вы же видели эти пробки? Люди стоят в час пик по четыре часа. Пора разгружать города, и ведь есть, есть куда расселяться.

– Всё же нет такого наплыва людей.

– Потому что всех запугали, эти слухи, знаете, о заражённых морях, заражённых землях… Вы были на «Новой земле»?

– Нет, ещё не был.

– А вы съездите! Там жизнь, как в раю, деревья, чистое море, реки, можно ловить и рыбу.

– И её можно есть?

– Конечно, можно, я сам её ел, и ничего. На самом деле, земля, как и воздух, очищается очень быстро.

– Не накапливает в себе?

– Нет, это как обновление клеток, то же самое и с землёй. Безусловно, есть определённые очаги, очаги изначального выброса, ну вы понимаете…

– Да, вредных веществ.

– Именно, ну, во-первых, они все ограждены на несколько сотен километров.

– Это очень много.

– Этого более чем достаточно. Во-вторых, там особая система очистки, мы потратили на неё миллионы.

– Главное, чтобы всё работало.

– Конечно! Иначе и быть не может. Мы же не можем рисковать жизнью людей. Если мы говорим людям: «Вы можете жить на тех землях», значит, осознаём всю ответственность. Это же наш генофонд.

– Наше будущее.

– Конечно! Разве в наших, простите, интересах, чтобы будущие налогоплательщики все поголовно были больны?

– Конечно, нет, но люди боятся.

– Это всё старые байки. Страх, заложенный в нас на генетическом уровне, когда случилась трагедия, авария на атомных электростанциях…

– Да.

– Безусловно, огромный шок.

– Конечно.

– Не дай бог никому.

– Не дай бог.

– И мы помним, мы не смеем о том забывать, но жизнь не останавливается. Мы не позволим ей остановиться. Я был на «Новой земле», я видел, как там распускаются почки, листья, новые листья, сады… Разве такое возможно на заражённой территории?

– Я слышал, там целые пастбища.

– Да! Мы снова возвращаемся к натуральному хозяйству.

– Значит, это мясо будут доставлять и сюда? – Улыбка ведущего неподдельно скривилась.

– Оно абсолютно безопасное, это чистейшее мясо. Чистейший белок. Вы ещё не устали платить за стейк до трёх тысяч?

– У нас мясо только по праздникам.

– А из чего это мясо? Разве вы видели у нас хоть одно пастбище?

– На них просто нет места.

– Животные в загонах. Они не могут и пошевелиться, их кормят химией…

– Это ужасно.

– А раньше мясо составляло ежедневный рацион. Как и натуральное молоко. Вы слишком молоды, наверное, и не знаете, какое оно на вкус. Повсюду одна химия, и те, кто боится новых земель, не боятся пить эту отраву.

– Как вы верно подметили.

– Это же намного вреднее. Я вам так скажу, нужно смотреть в светлое будущее и разгружать города.

Я выключил телевизор и улёгся в кровать.

Ах да, сейчас мы могли погружаться в любые воспоминания во сне. Да, это было несложно, но не так приятно, как помнить всё самим. Я опять вспомнил Надин, как она смеялась и обнимала меня, её пышные волосы, её упругое тело, она будто танцевала со мной. Я вспомнил, как зарылся в ворох простыней, как прикоснулся к ней, как касался раньше, как хотел, чтобы она вспомнила это потом.

Я падал в бездонную дрёму, я видел цветные сны – отца в новой квартире, деда, недовольно ворчащего, мать, улыбающуюся мне.

Потом всё сменилось и потемнело. На улицах кричали люди, небо заволокло серым дымом, вой сирен, запах гари, какие-то взрывы.

Отец вбежал в комнату, я никогда не видел его таким.

– Собирайтесь! – сказал он маме.

– Что случилось?

– Вертолёт ждёт.

Нас вывозили спецрейсом, я помню, видел, как бегут люди, как цепляются за шасси. Как отец кричал пилоту, чтобы тот набирал высоту, иначе совсем не взлетим. Вертолёт загудел лопастями и поднялся ввысь. Я видел пожар, огромное зарево взрыва, там, далеко, на очертаниях старой земли. Сколько людей там осталось, кому удалось бежать? Мы никогда не говорили об этом, не обсуждали в кругу семьи. Я знал, что отец пытался забыть, а мать только молилась.

Нам многое врезалось в память, мы были одними из тех, кто не имел с ней проблем. Я не знаю, была ли в курсе Надин, что я многое помнил и без всяких там карт. Мой дед был у истоков всего.

Меня разбудил стук в дверь. В коридоре включался свет – он включался на любой шум.

Я спустился с кровати и, шаркая по мраморному полу, еле дошёл до прихожей. Сколько я спал? На часах без двадцати четыре. Я проспал целый день.

В дверь всё так же стучали.

– Да сейчас! – крикнул я, уже открывая замок.

– Мистер Льюис Невилл, – на пороге стоял полицейский.

– Да…

– Вы арестованы.

4 глава

4 глава

Мне дали время, чтобы одеться, и увезли в отдел.

– Может, мне кто-нибудь объяснит, что происходит?

Отдел полиции занимал одно из тех старых зданий, что осталось с давних времён, низкое, кирпичное, с металлическими решётками на окнах.

– Вопросы здесь задавать буду я.

Меня ввели в плохо освещённую комнату, наполненную дымом дешёвых сигарет. Руки сковали наручниками и усадили на стул.

Полицейский, сидевший напротив, начал рыться в каких-то бумагах. Прищурив правый глаз и уткнувшись в записи, он включил настольную лампу и посмотрел на меня.

– Льюис Невилл?

– Да.

Он ещё раз посмотрел в бумаги, а после на полицейского, с которым я пришёл.

– Снимите наручники.

Полицейский сначала не понял, но после взгляда сержанта, похоже, это был сержант – в такой темноте не разберёшь, достал ключи и подошёл ко мне.

Замки щёлкнули и освободили меня.

– По какой причине…

– Вы работаете в «Центре памяти»? – перебил он меня.

Так, по какой причине меня задержали, я не узнаю, но почему сняли наручники, стало понятно. Все сотрудники «Центра памяти» были вполне уважаемыми людьми. Мы были даже выше правоохранителей. Так что в этой комнате крут был я, а не он. И он это прекрасно понимал. При желании я мог найти доступ и к его картам, и мало ли что там откопать.

– Не курите? – вытащил он сигаретку и, увидев равнодушный взгляд, сам её прикурил.