За семь лет жизни на этой ферме я ни разу там не была. Таково правило. Но я заглядывала вниз. Когда солнце опускается к порогу входной двери, в конце долгого летнего дня, оно освещает темные уголки этого дома. Я заглядывала туда лишь дважды, в первые дни, в те ясные дни, когда обе мои лодыжки были здоровы, когда задвижки были ослаблены, и в том полуподвале всегда было темно и удивительно прохладно; пахло спорами, тленом, мокрым картоном и гнилью.
Я кормлю Хуонг наверху, и она начинает кусаться. У нее нет зубов, но мне кажется, я чувствую что-то в глубине ее десен, что-то твердое. Я клянусь заботиться о ее зубах, когда они появятся, и если когда-нибудь ей понадобится профессиональная стоматологическая помощь, я как-нибудь обеспечу ей это.
Синти спрятана в полуподвале. Если она и плачет, то мне отсюда не слышно, и поэтому я почти не бываю в гостиной, только готовлю Ленну обед и ужин да поддерживаю огонь в печи. Ленн облегчил мне работу по дому, и это немного идет на пользу моей ноге даже при таком сыром воздухе.
Синти высокая.
Вот что еще не выходит из моей головы: ее рост. Я и сама высокая, но она выше меня, а этот полуподвал, по словам Ленна, высотой по грудь. Там приходится сгибаться чуть ли не пополам, или приседать, или даже становиться на колени. Там близко негде встать в полный рост. За все время, которое Синти там провела, она даже выпрямиться не смогла.
Я истратила целый тюбик вазелина, и Ленн купил мне еще два. Сыпь от подгузников почти прошла. Хуонг теперь выглядит довольнее, но кушает она, точно дикий зверь после засухи: сосет и стучит головой о мою грудь, чтобы получить больше молока, пытается выжать его из меня. Это из-за того, что она кушать хочет? Или потому, что ей, как и мне, нужны лошадиные таблетки?
Я слышу, как скрипит входная дверь.
– Чай! – кричит он.
– Сейчас спущусь, – отвечаю я.
– Не дури. Джейн, чаю бушь? Я счас принесу тебе.
Такое случается впервые на моей памяти.
– Спасибо.
Хуонг все еще кушает, и я слышу, как Ленн ставит чайник на плиту. Я слышу, как Синти кричит из своей тьмы. Он топает ногой. Синти затихает, чайник начинает свистеть, и он поднимается к нам.
– Детеныш-то хорошо жрет, а?
Я киваю, и Ленн ставит рядом кружку с чаем, ту самую, которая ему досталась от поставщика удобрений, у моей кровати.
– Спасибо, Ленн.
– Давай-давай, пей как следует, Мэри! – Он не спускает с нее глаз. – Расти большая!
– Ленн, – говорю я. – Можно ей немножко еды отнести?
– Чего?!
Я киваю в сторону подпола. Его челюсть напрягается.
– Я чуть позже до магазину доеду, ты хочешь что-нить? Может, Мэри вазелину надо?
– Нет, Ленн, спасибо!
Он подходит к комоду в маленькой спальне, открывает дверцу и поворачивается к дощатым полкам справа, на которых лежат вещи его матери.
– Тут одежка кой-какая есть, старье мое, моль все пожрала, но и так сойдет. Ты заштопай, где надо, хошь, я тебе ткань в магазине куплю?
Представляю себе, что я могу сшить для Хуонг. Разноцветные вещи. Мягкую новую одежду, которую я сошью для нее, а не ту, которая его мать сшила для него. Новые вещи, которые будут источником уверенности для нас обеих. И может быть, я смогу перешить старые вещи, приспособить рубашки и брюки, прежде чем малышка вырастет.
– Да, Ленн, если можно.
Он поворачивается ко мне лицом, и в его руке я вижу письма от Ким Ли. Все семьдесят две штуки. Между его пальцев свисает шпагат, которым они связаны, свисает, словно кукольные волосы, раздавленные в его ладонях.
– Тебе еще нужны эти письма? Не наигралась еще с ними?
Я напрягаюсь.
– Да, нужны.
– Ну тогда и не суй свой нос куда не следует! Я не собираюсь с тобой обсуждать, что творится в подполе. Ты за детенышем присматривай, дом в порядке держи, ужин мне готовь, вот твоя работа!
Я киваю.
– Ничего у тебя ведь больше не осталось?
Я снова киваю. Это последнее, что у меня есть на этой земле.
– Так что не потеряй все из-за своей тупой башки.
Я опускаю взгляд на дочь. Она все еще кушает, ее щечки румяные, волосы блестят, словно шелк, от этого тепла, нет, жары между нами, от физического напряжения.
Ленн спускается по лестнице и уезжает на своем «Ленд Ровере». Я укладываю Хуонг на подушки, накрываю одеялом и осторожно спускаюсь по ступенькам на спине. В подвале тихо. Подхожу к входной двери и проверяю, что его нет, а потом смотрю на черный железный засов в верхней части полуподвальной двери и на точно такой же – внизу. Я слышу шум. Скрип дерева. Полуподвальная дверь двигается в косяке.
– Джейн? Джейн, это ты? Это ты? Помоги мне!
Я открываю рот, чтобы что-то ответить, а потом смотрю направо, на камеру в углу гостиной над запертым телевизором. Она подмигивает мне красным огоньком. Я закрываю рот, облизываю губы, прищуриваюсь и возвращаюсь на кухню. После этого она больше ничего не говорит. Я мою посуду, вытираю кастрюли, развожу огонь и втираю грудное молоко в соски, чтобы унять боль. Много лет назад, после травмы лодыжки, но до того, как Ленн сжег мои кроссовки, я попросила у него новый лифчик, на что он сказал, что я обойдусь лифчиком его матери. Недавно я снова попросила подобрать мне подходящий, отчасти из-за моей спины, но Ленн снова сказал, что лифчика его матери будет достаточно. Ей-то ведь нормально было, так?
Через час он возвращается из «Спара» с двумя сумками, и, пока я убираю покупки, Ленн просматривает записи.
– Молодец, – хвалит он, глядя в мерцающий монитор, отбрасывающий на его лицо серый свет. Его усики отчетливо видны в отблесках экрана. – Будешь вести себя нормально, и никаких проблем не будет, усекла?
Я открываю последний пакет. До сих пор там было все то же, что Ленн покупал нам каждую неделю: курица, пакет с корнеплодами, замороженный зеленый горошек, свиные колбаски, бульонные кубики, ветчину и сыр в нарезке, апельсиновый сок, печенье Rich Tea, спички, СуперБелый хлеб, нарезанный толстыми ломтиками, чипсы с солью, чай в пакетиках, сахар, цельное молоко, маргарин, треска в соусе из петрушки в пакете, картофель и замороженная выпечка. В последнем пакете, под горохом, лежит бутылка шампуня для чувствительной кожи от Johnson & Johnson. Для тела и волос. Я беру в руки розовую бутылочку, рвусь прочитать состав, мне не хватает новых слов, хочу узнать, чем эта жидкость поможет моей малышке.
– У Мэри, смотрю, кожа под задницей сухая и за ушами тоже. Это средство поможет.
Ленн прав. У нее и правда начинает шелушиться кожа на голове и теле. Я открываю флакон и чувствую свежий, умиротворяющий запах, что-то новое в этом стылом доме.
– Спасибо, – благодарю его.
– И плесень на потолке в ванной не разводи, слышишь, Джейн. Детенышу навредит. Там в сарае краски полно, так что если споры поползут, сама возьми и покрась, не жди, пока я тебе скажу.
– Хорошо.
Я начинаю заниматься ужином. Готовлю пирог из вчерашней курицы, сдирая мясо с костей. Пока я выковыриваю мясо с «устриц»[12], представляю себе, что у меня под пальцами его глаза. Пока я отрываю мясо с крыльев и бедер, представляю себе, что он беззащитен и не может сопротивляться. Его мать делала пироги с кусочками моркови и горошком внутри теста, а не на тарелке, нет-нет-нет, она любила добавлять в них нарезанный картофель и оставшуюся подливку. Ленн рассказывал про то, как готовила его мать, в первые дни моего здесь пребывания. Снова и снова, как заевшая пластинка. Про то, как она складывала его рубашки. Насколько бежевым она заваривала ему чай и каким способом отбеливала раковину. Я срезала остатки мяса с тушки. Он забрал б
У входа раздается громкий стук.
Мы с Ленном подходим туда:
Я смотрю на него, и он проводит пальцами по черным задвижкам.
– Джейн, иди лучше пирог в духовку отправь.
Я возвращаюсь на кухню, Ленн отпирает засов, а Синти кричит каким-то глубоким гортанным голосом; я такой тональности никогда не слышала. Рев из преисподней. Что-то, что даже Данте представить себе не мог ни на одном уровне ада, что-то, что он так и не решился нам поведать. Последний выдох человека в агонии. Ленн молчит. Я слышу, как она борется с ним, колотит его, но я знаю, слишком хорошо знаю, что ему на это наплевать. Он каким-то образом закалился от этого. С детства или сейчас. Словно каменный голем. Шум прекращается, и они оказываются там, внизу, вместе. Я слышу, как Синти протяжно кричит «Нет!», а потом Ленн поднимается по лестнице, закрывает дверь на засов, возвращается на кухню и садится за стол.
– Джейн, ужин скоро будет?
– Через полчаса, – отвечаю я.
На его лбу проступили капли пота, и я вижу свежие царапины у него на шее и на руках.
– Ладно, тогда вану перед ужином приму. Будь умницей, набери мне вану.
Я набираю ему ванну, и Хуонг просыпается. Я чувствую, как она проснулась наверху в маленькой спальне еще до того, как слышу ее писк. Грудь твердая от молока. Кажется, у меня забились протоки.
– Я принесу малышку и покормлю ее у плиты, – говорю я.
– Джейн. – Он нависает надо мной, кладя свою ладонь с засохшей корочкой на свежих порезах на мою руку. – Я тут прикинул, моя мать знала мужика одного в соседней деревне, дальше отсюда, он был врачом. Когда Мэри подрастет, отвезем ее к нему, пусть посмотрит. Тебе, правда, тута придется остаться, ты ж не англичанка, да и нелегалка, но я ее отвезу, скажу, мол, дочь рабочего человека. Врач на пенсии уже, но он свой, местный. Глянет малышку.