Я открываю входную дверь, а Ленн выбегает из «Ленд Ровера» с пакетами из «Теско».
– Жива малышка? – кричит он.
– Дай сюда! – практически кричу я.
Ленн ставит оба пакета на обтянутый пленкой диван. Мне кажется, я готова его обнять.
Он протягивает мне большую цилиндрическую банку с детской смесью, я открываю ее и нахожу внутри пластиковый мерный совочек, читаю инструкцию так быстро, как только могу, а Ленн протягивает мне новую бутылочку, свежую, не для поросят, а для детей, человеческих детей. Я опускаю ее в кипящую на плите воду и стряхиваю, чтобы она высохла. Малышка поникает, я чувствую это. Выглядит она так же, но как будто сдается.
Я набираю в бутылочку воду, встряхиваю ее и выдавливаю каплю на запястье – она слишком горячая. Но я не могу больше ждать. Я баюкаю Хуонг на руках, малышка весит меньше наволочки. Я подношу соску – специальную детскую соску нужного размера – к ее рту.
Она не хочет ее брать.
– Пожалуйста, крошечка, – умоляю я.
– Дай ей немного времени, – говорит Ленн.
Капля стекает ей на губы. Хуонг не ест. Я пытаюсь влить ей смесь прямо в рот, но она тотчас ее срыгивает.
– Ленн, зови врача. Сейчас же. Нам нужна помощь.
– Чушь какая, ничего с ней не случится, с нашей Мэри. Да и там люди рыщут, точно тебе говорю. – Он смотрит на половицы. – Плакаты везде развесили, опасно счас. Продолжай в том же духе, и девка сама сообразит, как надо делать.
Я в отчаянии. Измотана. Я хочу, чтобы Синти была здесь, чтобы была акушерка, которой у меня никогда не было, и чтобы была мама, которую я не видела девять лет, и моя сестренка, и опытный педиатр. А все, кто у меня есть, – это он.
Я глажу малышку тыльной стороной ладони, и она смотрит на меня. Ее глаза, ее ресницы, ресницы моей сестренки. Она открывает рот и берет сосок. Она сосет недолго, всего несколько секунд, но успевает покушать немного молока, и не срыгивает. Я смотрю на Ленна, а он отворачивается, вздыхает и потирает голову.
После кормления дочка засыпает. Я кладу ее на пол, она все еще бледная, как саван, но выглядит довольной. Он купил нам две бутылочки, каждую с соской, и где-то трехмесячный запас детской смеси. И кролика. Ленн купил Хуонг плюшевого кролика, бледно-голубого, по имени Томми. Это было не обязательно, но он это сделал. Разогреваю на сковороде треску быстрого приготовления в соусе из петрушки. Я отвариваю его картофель и замороженный горошек. Внимательно слежу за каждой мелочью из-за этого кролика. Я хочу, чтобы сегодня Ленн хорошо поел, чтобы он насладился ужином, потому что он спас жизнь моей дочери и купил ей игрушку.
Он садится на квадроцикл и уезжает кормить свиней. Хуонг посапывает на диване.
Я выхожу на улицу.
В воздухе стоит густой дым и мороз, где-то жгут дерево. Птицы висят в бездвижном воздухе, словно мухи, попавшие в какую-то потустороннюю паутину. Я ковыляю к задней части дома, к его самодельной пристройке к ванной, подхожу к тому месту, где стена соединяется с крышей, а под ней – щель, возможно, трещина от мороза, образовавшаяся между уложенными шлакоблоками, и достаю оттуда оранжевую карамельку. Ленн называет их конфеткой из машины. Я никогда не ела их в машине. Она растрескалась и запылилась, под ней застряло что-то мертвое, крошечный красный паучок, но она все равно съедобна.
Я убеждаюсь, что Ленн все еще в свинарнике, потом возвращаюсь в дом и осматриваю Хуонг, а затем открываю шкаф под раковиной. Двигаю ведро и шиплю, шиплю и шиплю. Хуонг просыпается и кричит. Такие красивые звуки. Громкие. Живее, чем в последние дни. Высовывается почерневший палец, я кладу в отверстие оранжевую расплавившуюся конфету, а потом проталкиваю, и она с трудом протискивается. Я кручу конфетку, толкаю ее, и она наконец падает вниз.
– Храни тебя Господь, – всхлипывает Синти.
Глава 20
Глава 20
Нам выпало несколько славных деньков.
Потребовалось время, чтобы Хуонг начала брать бутылочку, пить смесь и не срыгивать ее. Поначалу мне приходилось кормить ее мучительно малыми порциями. Мне было больно от того, как мало она кушала. Желудок Хуонг, должно быть, уменьшился и стал размером с миндаль. Но вскоре она снова стала теплой, и к ней вернулся здоровый цвет кожи. Она с нетерпением ждет каждую новую бутылочку, настоящую бутылочку, с соской, предназначенной для ее безупречного рта, а не для рта свиненка.
Ленн предоставил нас самим себе. Я занимаюсь своими делами и слежу за тем, чтобы у него была правильно пожаренная с двух сторон яичница, не слишком хрустящая снизу, ни в коем случае не лопнувшая, всегда румяная. Не так-то это просто на дровяной печи. Нужно правильно разжечь огонь, рассчитать время, все спланировать, поставить сковороду в нужное место на плите, оценить зоны прогрева сковороды – в этом весь фокус.
Я лежу, свесив здоровую ногу с кровати, а больная покоится под каким-то ужасным углом. Из нее постепенно уходит чувствительность. Если подумать, это просто спасение, поскольку вместе с чувствительностью уходит и боль, но я помню, как подобное произошло с моим дядей. Он потерял чувствительность в одной ноге. Сначала было покалывание. Нога умирала. Врачам пришлось отрезать ее. Его положили в хорошую больницу, но он все равно вскоре умер. Сепсис не любит шутить.
Малышка спит на моих руках.
Ее волосы, темные, прекрасные волосы, начинают немного виться, как у него. Я провожу по ним кончиками пальцев, пока она тихонько мурлычет в глубоком детском сне, прижавшись к моей руке, сытая и довольная. Понос прекратился, кровь тоже. Ее по-прежнему тошнит, стоит мне накормить ее слишком много за один раз, но я стремлюсь вырастить ее, чтобы в один прекрасный день она была достаточно сильной, чтобы покинуть это треклятое место, и тогда я сделаю что-то хорошее в своей жизни. Пусть мою сестру отправили домой, но у Хуонг будет полноценная жизнь в этой стране, я дам ей все что нужно: все уроки, всю уверенность в себе и своих силах, а потом отпущу на свободу. Может быть, она успеет кому-то сообщить, чтобы меня успели спасти, а может, это будет невозможно. Это совершенно не важно. Когда-нибудь она покинет этот дом. Лет через девять-десять. Будет бежать по дороге с посланием и пятифунтовой купюрой, которую я храню за обогревателем в задней спальне. Я улыбаюсь этой мысли. Ее уход. Это мои кролики и моя люцерна.
Я сплю. Дочка меня будит, и я несу ее вниз покушать. Она улыбается.
Это нечто новое, наичудеснейшее, радость для любого ребенка, а для Хуонг – особенно. Она счастлива. Она смотрит на меня и, хоть ей приходится жить здесь, улыбается мне прямо в глаза. Моя доченька здорова и спокойна.
– Я пойду схожу свиней пораньше сегодня покормлю, пока фейрверки пускать не начали!
Я хмурюсь, глядя на него, пока Ленн снимает свою куртку и вешает ее на запертый шкафчик с ключами.
– Фейрверки сегодня, порох, измена и сговор[14]. Всякие идиоты спускают деньги, которых у них нет, вот что это такое! Свиньям не нравится, они от страху под себя ходят.
Страшно им? А мне не страшно? А дочери моей не страшно? Что, если – я бросаю взгляд на половицы – что, если
– Не буду сегодня кассеты смотреть, – вдруг говорит он. – Штоб когда я вернулся, ужин уже на столе был.
Я не верю ему.
Он проверит записи.
Но мне нужно достать кусочек таблетки, который я не выпила, и передать его ей. Я не говорила с Синти последние три дня отчасти потому, что будет выглядеть подозрительно, если я каждый день стану убираться в шкафу под раковиной, а отчасти потому, что мне требовалась полная доза в три четверти. Каждый четвертый день Ленн дает мне половинки, а я делюсь с ней одним кусочком. Не знаю, помогает ли это Синти, но это лучше, чем ничего. Мне удалось просунуть ей через дырку несколько кусочков холодной картошки, свернутый ломтик ветчины, немного мягкого чеддера и хлебных корочек. Она жива, но совершенно затихла. Ни всхлипов, ни мольбы, ни плача. Она даже не шипит больше, просто стучит по ведру. Я не могу себе этого представить. Согнулась в три погибели или лежит на земле, ни ванны, ни туалета, только ведро. Ленн спускает его к ней вниз с отходами еды, а наверх поднимает с ее испражнениями. Синти не заслуживает этого. Кромешная тьма. Никакой смены одежды. Сможет ли она снова видеть? Как она умрет там, внизу, без света?
Я чувствую, словно меня заставляют играть в русскую рулетку. Возможно, это плохой пример; это как если б Вселенная сказала: «Я пристрелю твою мать или твоего отца. Если ты не выберешь кого-то одного, застрелю обоих. Теперь выбирай».
Я слышу хлопок.
Через окно вижу свет в небе, красные и желтые всполохи то тут, то там. Что-то рано. Всего лишь дети. Дома у нас были завораживающие фейерверки, россыпь ослепительных красок, треск и хлопки; мы собирались вместе, чтобы насладиться зрелищем, мы держались за руки с улыбками на лицах и ловили запах пороха в теплом вечернем воздухе.
Я кладу поленья в топку и ставлю кастрюлю с бульоном на плиту. Полупрозрачные кляксы жира пробегают по поверхности посудины. Когда Хуонг сможет это попробовать? Или пожевать немного вареной морковки? Следующей весной? У меня нет никого, кто мог бы подсказать ответы, нет книг по воспитанию детей. Кто мне поможет? Уж точно не Ленн. Это мой путь, и я должна пройти его сама.