Может, это мой шанс? Полиция найдет нас всех здесь?

Поможет нам?

Мы смотрим гонку Гран-при. Один и тот же круг снова и снова, будто каждый день моей жизни. Гонка проходит в Малайзии, и хотя это не похоже на дом, и люди одеты по-другому, и свет не тот, растения кажутся знакомыми. Я смотрю на деревья. В конце концов, Хуонг берет бутылочку, хотя я вижу, что она ее терпеть не может, и если б могла, то так бы мне и сказала, она бы ударила меня по коленям в знак протеста, если б могла. Я сижу и кормлю ее из этой громоздкой бутылки, а Ленн нависает надо мной, его окровавленные кутикулы путаются в моих волосах, его сухая ладонь лежит на моей коже, а Синти – прямо подо мной. Она молчит, но я чувствую, как она там, внизу, теряет силы, согнувшись вдвое. Вся надежда угасает. Как и каждый вечер, он относит остатки еды вместе с ведром воды вниз. А потом приносит ведро обратно и выливает его у дальней стороны сарая, а иногда прямо в отстойник, который сам построил в юности. Синти сейчас там, внизу, слушает нас. Наверняка она медленно сдается.

Когда гонка заканчивается, он помогает мне подняться на ноги, и я иду наверх. Ленн бросает мне вслед:

– Спокойной ночи, поспите хорошенько с Мэри. – А затем берет из маминого шкафа тонкую белую простыню и маленькое полотенце, складывает их под мышкой и спускается в полуподвал.

Глава 18

Глава 18

Малышке Хуонг становится хуже.

Все началось с того, что она плакала по ночам, и Ленн просил меня заткнуть ее, а теперь она затихла, но ее рвет коровьим молоком, как только даю ей его.

Она бледная и исхудавшая. Младенцы не должны выглядеть исхудавшими. Ее кожа посерела. Я слежу за пульсом на ее шее.

Я не могу дать ей хлеб или печенье; Ленн все время уговаривает меня попробовать, мол, разомни их сначала во рту, как птица в гнезде на дереве, но Хуонг еще слишком мала для этого. Те крошки печенья, которые я ей дала один раз, она срыгнула обратно на меня с таким выражением лица, словно говоря: «Мама, почему ты так со мной поступаешь, почему ты не можешь мне помочь?»

У нее аллергия на коровье молоко или просто слишком рано ей давать его? Я готова сию же секунду отдать почку. Почку и один глаз, одну руку за то, чтобы ее каких-то десять минут осмотрел нормальный врач. Я бы и больше отдала. Только б врач осмотрел ее, послушал сердце и легкие, сделал анализы, взял кровь, сказал, что нужно делать, и произнес: «Ваша дочь выживет».

Я готовлю ему обед: отделяю каждый нарезанный квадратик мягкого чеддера от соседнего, кладу его на маргариновую жижу, размазанную по толстым ломтям СуперБелого хлеба, и накрываю сверху еще одним ломтем. Дома у нас были нарезанные багеты Bánh mì[13] со свининой на гриле, покрытые жиром, с хрустящей корочкой, с ярко-зеленым кориандром и перцем. Они были изумительно вкусными, а эти бутерброды – полная их противоположность. Хуонг спит на диване, и ее щечки уже не такие румяные, как раньше.

– На «Ровер» надо колеса, штуки две, я думаю. Задние уже лысые, как яйцо, с такими техосмотр не пройдешь.

– Ленн.

Он смотрит на меня, и бутерброд в его жирной руке кажется совсем крошечным.

– Малышка не ест.

Он кусает свой бутерброд, бросает взгляд на Хуонг, лежащую на обтянутом пластиком диване, как ее пульс проступает на шее под челюстью.

– Привыкнет, ты не спеши.

– У нее в подгузниках кровь, Ленн. Больше, чем раньше. Она срыгивает коровье молоко, не держится оно в ней.

Он смотрит на меня.

– Кровь?

Я киваю.

– От сыпи?

Я качаю головой.

Ленн шмыгает носом и вытирается рукавом.

– Ну не могу я зайти в магазин и сказать: «Дайте две банки смеиси», понимаешь? Доходит до тебя эт или нет?!

– Может, ты где-то еще купишь? Может, поедешь чуть дальше, куда-нибудь в город побольше, где тебя никто не знает? Пожалуйста, купи с запасом, чтобы на несколько недель хватило, никто тебе ничего не скажет, никто ничего не узнает.

Он смотрит в окно, словно обдумывая, куда можно поехать.

Ну согласись же, нелюдь! Умоляю, ради ребенка!

– Чтоб ты смотаться попробовала с детенышем, да? Вот что ты задумала? Меня час не будет, пока я там за мостом околачиваюсь, а ты со своей сломаной ногой опять к дороге побежишь, так?

Я качаю головой.

– Ленн, малышка умрет.

Он смотрит на нее, проглатывает кусок бутерброда.

– Подумаю сегодня, а вечером скажу. Городские вечно свой нос куда не надо суют. Не так-то все просто, как тебе кажется, Джейн. Ты совсем не знаешь, как в Англии дела делаются.

– Спасибо.

Это самое лучшее, на что я могу надеяться. Даже лучше. Я знаю, когда нужно остановиться и замолчать. Я научилась выживать с этим существом и понимать, в какой момент нужно отступить, несмотря на то что внутри меня все кипит от ярости, когда я это признаю.

Он идет к двери, и в этот момент звонит прикрученный к полу телефон, мы оба замираем. Телефон звонит, и Хуонг просыпается на диване, а снизу раздается вопль, полный дикой ярости. Ленн топает ногой, и Хуонг с Синти умолкают.

Он уходит.

Я беру Хуонг и пытаюсь покормить ее грудью, но ничего не получается, и она только раздражается. Я думала, это ее успокоит: я с ней рядом, тепло, знакомый запах, но малышка злится, и запястья у нее уже не такие, как неделю назад, они потеряли колечко жирка под кистью, в них больше нет невинности. Теперь это миниатюрные руки взрослого человека.

Я беру эту проклятую бутылку для поросят, соску, на этот раз голубую, она ей почему-то больше нравится. Я грею молоко на плите, наливаю его и проверяю температуру на языке, на руке, на верхней губе. Хуонг ее принимает. Она сосет и обхватывает бутылочку руками, словно новую маму, и присасывается к ней. Но потом ее рвет, и она плачет. Ее слезы больше не брызжут, они просто падают. Они катятся по ее щекам без энергии, необходимой для полета. Теперь это слезы взрослого человека, причем больного взрослого человека.

Я чувствую тепло на своей руке, достаю из-под дивана полотенце и раскрываю ее подгузник. Там жидко. У нее понос уже который день. Те капли молока, которые малышка пьет, не задерживаются в ее в теле.

– Прости меня, – шепчу ей. – Ты будешь в порядке, малышка, мы скоро найдем тебе еды, обещаю, все будет хорошо. Держись, Хуонг, еще чуть-чуть продержись.

Я подмываю ее бумажным полотенцем и водой, затем бросаю подгузник в стиральную машину. Слава богу, что есть вазелин, он ей теперь нужен каждый день.

Из окна кухни вижу, как Ленн уезжает к своим драгоценным свиньям.

Раздается шум.

Я приседаю и заглядываю в кухонные шкафчики; звук похож на шипение змеи из сада моих бабушки и дедушки.

Хуонг лежит на диване. Я смотрю на нее, а потом снова на пол. Шипение и стук. Что-то металлическое. Приседаю, но лодыжке слишком тяжело, поэтому я опускаюсь на пол – шипение не прекращается – и открываю шкаф под кухонной раковиной.

Там стоит ведро. Ведро, которое я использую для мытья полов, качается само по себе. Отодвигаю его, и мне на глаза показывается самый грязный кончик пальца, который я когда-либо видела.

Я смотрю на него.

А потом протягиваю руку и касаюсь этого пальца своим, слышу плач снизу, прямо подо мной; Синти всхлипывает, и мягкие подушечки наших пальцев – мои чистые и ее почти черные от грязи – соприкасаются, соединяются.

Она убирает палец и шепчет через отверстие:

– Спасибо.

Чувство вины едва не убивает меня.

За что она благодарит меня? За то, что я коснулась ее пальца своим? После всех этих недель, когда я стояла в стороне, потворствовала ее заточению, слишком боясь за жизнь своей дочери, чтобы прийти к ней на помощь? За это она меня благодарит?

– Я вернусь, – шепчу в ответ. – Подожди меня.

Хватаюсь за дверцу шкафа, потом за фарфоровую кромку раковины, поднимаюсь на ноги и нахожу его тарелку. Ленн оставил один край сэндвича с мягким чеддером недоеденным. Как обычно, я убираю тарелку в раковину, а затем, повернувшись спиной к наблюдающей за мной камере в углу комнаты, снова приседаю на корточки. Надо спешить.

Нарезаю край бутерброда на тонкие полоски и пропускаю первую, в основном корочку, в отверстие, и Синти выхватывает ее у меня, словно пиранья. Я скармливаю хлеб целиком, а потом говорю:

– Я вернусь, когда смогу, и сделаю все, что в моих силах.

– Спасибо, – доносится шепот в ответ.

Я качаю головой, чувствуя невыносимый стыд от происходящего, затем беру Хуонг на руки, заворачиваю ее в одеяло и выношу на улицу подышать воздухом.

За окном ярко и солнечно.

Облака плывут в небе, словно воздушные шары, снизу они серые и плоские, а их верхушки похожи на подушки в доме богача. Я показываю Хуонг каждый предмет вокруг: шпили на севере и ветрогенераторы на юге, равнину, спускающуюся к солончакам мимо свинарника на востоке, и крошечные цветные крапинки, проносящиеся друг за другом по ровным дорогам на западе. На ее щеках вновь загорается румянец, но запястья все еще исхудавшие.

Я сжимаю ее ручки. Чувствую ее ножки сквозь ткань одеяла. Я прикладываю ладонь к ее лбу в отчаянной попытке понять, здорова она или нет.

Мне кажется, в небе появляется самолет, но я знаю, что это не так. И на птицу это не похоже, я знаю всех птиц, которые летают по этим болотам, и это точно не одна из них.

Это что-то среднее. Гудит в небе, словно насекомое-переросток, с каким-то вентилятором на спине, как дельтаплан с двигателем. Не высоко в небе, как самолет, и не так низко, как птица, что-то среднее. Мне хочется закричать, сжечь этот дом дотла, чтобы показать, где я нахожусь, умолять пилота забрать нас, меня, Хуонг и Синти, и улететь с нами за горизонт, в безопасное место.