– Почти пришли, – говорю я. – Скоро ты вернешься в свой дом, Синти. Треугольные окна. Скоро расслабишься, давай, не сдавайся.

Она пытается, но в ней почти не осталось жизни. Ее колени трясутся, отчего она спотыкается.

Синти молчит.

– Я не справлюсь сама. Синти, мы теперь зависим друг от друга. Давай, еще рывок. Последний рывок.

– Я не выберусь назад.

– Выберешься. Возьмем болторез, и ты вернешься в нормальную жизнь. Мы обе вернемся.

– Джейн, я доведу тебя до дома, и все.

Печальные разбитые слова плывут и витают в сыром болотном воздухе. Они ждут, когда налетят ветры и унесут их в море. «Я доведу тебя до дома, и все».

Там нет дыма. Нет света. Я оглядываюсь через плечо: вдали темнеет свинарник. Он маленький. Они вдвоем там, в том автодоме, его и его матери, они вместе внутри, никакой еды для Хуонг, никакой смеси. Я возьму немного в доме, это займет всего минуту, секунд тридцать.

Последнее поле.

Плодородный чернозем, давно отвоеванный у морей.

Земля распахана на гребни. Они вдвое выше, и о них вдвое легче споткнуться, чем когда мы шли из дома. Морозов еще нет, но они уже на подходе. Они опускаются с серого неба, словно холодный шелк.

– Его нет, – произносит Синти. – Иди возьми болторез.

Я молчу. Я не возьму. МЫ возьмем. Мы все еще вместе. Мы ковыляем по прошлогоднему ячменю, который хрустит у нас под ногами. Мой носок, носок его матери, протерся до дыр. Назад придется идти с одной босой ногой.

– Зайди в дом и возьми банку смеси и пачку печений. Они лежат у раковины. Я возьму болторез из сарая. – С трудом перевожу дух, мои легкие горят внутри. – На все минута, потом беги обратно.

Синти молчит. Ее рыжие волосы, когда-то такие яркие и вьющиеся, такие красивые, теперь чернеют в сумерках, будто ленты засохшей крови. Но она продолжает двигаться, все, что у нее есть, заставляет ее двигаться. Она почти у цели.

Край поля.

Мы пересекаем низкую изгородь из боярышника, и я касаюсь стены дома. Мы расходимся. Она заходит внутрь, а я, опираясь на стену, иду к сараю. Сегодня дом выглядит мертвым: ни людей, ни света, ни тепла, ни огня. Ни ветчины, ни яиц, ни картошки.

Добираюсь до сарая, открываю дверь и тянусь за болторезом, мой живот напрягается, когда я разгибаюсь. Беру его в руки и получаю прилив энергии от того, что взяла эту ужасную вещь. Он заточил меня здесь, но теперь он освободит мою сестру. Так и будет.

– Пойдем, пойдем, – торопит Синти, стоя в дверном проеме сарая с оттопыренными с каждой стороны карманами.

За ее спиной виднеются огни.

Она оглядывается через плечо, и я вижу фары.

Его фары.

– Нет, – выдыхает она. – Бежим!

Я вываливаюсь из сарая с болторезом в руках, закрываю дверь, и мы бросаемся к углу постройки. Но я уже знаю, что это не сработает. Мы его не перехитрим. Он найдет нас через несколько минут, а потом найдет их. Так или иначе одна жизнь против четырех.

– Давай внутрь, – командую я.

Синти смотрит на меня так, словно я – это он.

– Внутрь, бегом. Доверься мне, нам нельзя пока назад.

Она качает головой. Тоненьким, словно детским, голосом она скулит:

– Я не могу, Джейн.

– Ты там долго не задержишься, доверься мне.

Она смотрит на меня, потом на фары, затем снова на меня. Огни гаснут. Он остановился у ворот на полпути.

– Ты знаешь, что делать? – спрашивает Синти. – Ты вернешься за мной?

Я киваю.

Мы вбегаем в дом, и мне хочется выть. Я снова здесь, в его доме. Холодно. Камера мигает, пока я иду. Синти спускается в полуподвал и молча оглядывается.

Я закрываю дверь на засов.

Потом раздеваюсь догола у запертого ящика с телевизором, забрызгивая грязью половицы, засовываю мокрую одежду под диван, обтянутый пленкой, и бросаю туда же болторез.

Как же мне все провернуть?

Я должна думать головой, у меня нет права на ошибку. Я должна защитить свою семью, всех троих. Всех.

Включаю краны в ванной и бегу на кухню, достаю из-под раковины новый коробок спичек, зажигаю огонь в печке, открываю вентиляционные отверстия, чтобы усилить пламя, дую в очаг, дрожу и наполняю ее лучшим ивняком, который только могу найти. Вытираю пол бумажными полотенцами и засовываю испачканные коричневые полотенца в печь, а потом еще убираю землю, семена и воду из дамбы, сжигаю бумагу, убираю следы.

Слышу, как открывается дверь, когда я залезаю в ледяную воду в ванне.

Его шаги.

Я вздрагиваю от холодной воды.

На кухне шуршат пакеты из магазина.

– Ну ни черта себе тут холодно!

Я слышу, как он открывает печную дверцу, затем снова закрывает ее.

Слышатся шаги.

Ленн стоит в дверном проходе.

– Ужин скоро?

Он здесь, я здесь, опять в этом доме, дверь нараспашку, я пытаюсь не дрожать в этой ледяной воде, стараюсь угомонить зубы, чтобы они не стучали.

– Через полчаса, – отвечаю я.

– Смотри у меня, – грозится он, – иди за огнем следи. Джейни где?

– Спит, – вру я.

– Ну хорошо, я пойду свиней до ужина покормлю.

Глава 31

Глава 31

Я сажусь в ванне и даю воде стечь с меня.

Он пялится.

Ленн стоит в дверном проеме и пялится на меня так, как пялился каждый день за последние семь лет.

– Через пятнадцать минут ужин будет готов, – говорю я, моя кожа покрыта мурашками. – Ванна остыла, я вылезаю.

– Пятнадцать, говоришь?

Я киваю, встаю, беру тонкое, изъеденное молью полотенце, принадлежавшее его матери, и оборачиваю его вокруг себя. Вода коричневая, но это не страшно. Ленн смотрит именно на меня. Только на меня. Неужели он действительно что-то подозревает? В его серо-голубых глазах нельзя ничего прочитать, и так было всегда. Словно мертвые стеклянные шарики в его голове.

– После тогда свиней покормлю. Не пережарь яйца, и чтоб корочки на них не было!

– Да, – покорно отвечаю я.

Он садится за компьютер в гостиной и включает его.

Никаких подозрительных движений, вообще ничего.

Я ковыляю к нижней ступеньке, мое тело тоскует по Хуонг. Почему она не со мной? Моя душа чувствует себя истощенной. Пустота. Затем я говорю:

– Там мертвый фазан у боярышниковой изгороди.

Ленн смотрит на меня.

– В смысле насмерть мертвый?

Я киваю.

Он фыркает, встает и идет на улицу. Мертвечину он складывает в заросли крапивы у септика; он не любит мертвечину в своем саду.

Я поднимаюсь по лестнице, моя лодыжка стала на треть больше, чем обычно. Порезы на другой ступне зарубцевались от прохладной воды в ванне. Я добираюсь до верха лестницы, до маленькой спальни. Здесь царит призрачный свет. Неподвижность. Я уже распрощалась с этим гнилым местом и не должна сюда возвращаться. Собираю подушки в некое подобие квадрата на односпальной кровати и сгребаю простыни под себя. Я беру несколько тряпок. Тряпок его матери. Ими пользовалась я, ими пользовалась Хуонг, но они есть и всегда были и будут тряпками его матери. Я сворачиваю их так, что они напоминают силуэт ребенка, и запихиваю под простыни в центр подушек.

К тому времени, как Ленн возвращается в дом, огонь в печке горит жарко, и комната прогревается. Но в ней все еще сыро. А Синти лежит подо мной. Молчит. Ждет. О чем она думает там, внизу? У нас не было времени поговорить о таком развитии событий. Вернее, было, но мы так и не успели. Я уже решила, что мы уйдем отсюда сегодня вечером, когда он уснет. Это новый план. Синти догадается, о чем я думаю. Мы обе придем к этому плану, потому что ничего другого сделать не в состоянии. Пока Ленн верит, что Хуонг спит наверху в маленькой спальне, это может сработать. Просто может.

Кладу его картошку на противень его матери, ставлю его в духовку и начинаю жарить ветчину с яйцами. Каждое движение, каждое привычное действие, сотни раз опробованное и проверенное, чтобы сделать все идеально для него, затягивает меня обратно сюда, в это место. Мой ребенок там, в свинарнике у горизонта. С моей сестрой. А я снова здесь, в этой безлюдной тюрьме, в этом загоне для свиней, творении его рук.

– Решил я с птицей, – говорит Ленн, возвращаясь в дом. – Фазан выглядел напуганным до смерти. Что-та его напугало там.

Белки яиц пузырятся, и я протыкаю их один за другим, подкидываю в печь больше ивняка.

– Малышка Джейни спит?

– Она все еще выздоравливает, пусть отдохнет.

– В маленькой спальне, да?

Я киваю, но мое тело хочет убраться отсюда. Я держусь за поручень из нержавейки на плите, старой плите его матери, и порываюсь дернуться и убежать.

Он подходит к лестнице и смотрит наверх. Время замирает.

Он поднимается туда.

Не паниковать. Чистая голова, никаких мыслей.

На столешнице лежит разделочный нож, а рядом с плитой покоится кочерга, и я знаю, что и то и другое против него бесполезно. Моя лодыжка болит. Я прислушиваюсь. Доски пола наверху скрипят, когда он передвигается. Он на лестничной площадке. Теперь он в передней спальне. Он спускается вниз.

– А с печеньем что случилось? Ты что, всю пачку сожрала? Целиком?

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

Жар от печи обжигает мою лодыжку, по шее стекает пот, капли катятся между лопаток.

– В раковину их уронила. Размокли все. Прости, Ленн.

Он смотрит на меня, словно думает, что со мной сделать, а может, пытается понять, не вру ли я.

– Как думаешь, счас Джейни таблетку дать или попозже? – спрашивает он.

– Парацетамол? Попозже дай, пусть отдохнет.

Ленн смотрит на сковородку.

– Яичницу не запори, а то в доме жрать больше нечего.

Снимаю с плиты сковороду и перекладываю ужин на тарелки. У меня живот сводит от голода, я могу проглотить обе порции, но мне нельзя подавать виду, что что-то не так, что я практически смогла сбежать, что я не знаю, что он держит мою сестру, живую, спрятанную от посторонних глаз, на цепи. Словно я не знаю, на какие ужасы он обрек свою жену.