Я окунаю руку в воду, вожу ей, и отраженное небо искажается, закручивается и опускается на дно.
Вода ледяная. Она настолько неподвижна, что похожа не на воду, а на жидкий металл. На ее поверхности не жужжат насекомые, как это бывает летом. Вообще никаких живых существ.
Мы входим в воду.
Рука об руку нерешительно погружаемся в ледяную воду.
Дно близко, но оно мягкое. Оно обманывает нас. Я делаю шаг, выскальзываю из сандалии сорок пятого размера, поворачиваюсь и падаю в воду, подняв руки над головой. Хуонг корчится.
– Возьми ее, – вскрикиваю я, хватая ртом воздух, барахтаясь и сплевывая грязную воду.
Синти притягивает меня к себе, берет Хуонг, и малышка кричит еще громче.
– Никак не найду, потеряла, – говорю я.
– Сандалию?
– Пропала сандалия, – отвечаю я, стуча зубами и хватая ртом воздух.
Синти отдает мне Хуонг, и я стою, упираясь больной ногой в ил, – вес ощущается на ней мучительно ужасно, коренные зубы скрежещут друг о друга.
Синти ощупывает дно ногами, дрожа, как какая-то мерзкая болотная тварь.
Она качает головой.
Мы плывем вместе, она помогает мне и Хуонг, крепко держа меня за руку, и мы перебираемся через низкую, вонючую дамбу; вода почти доходит нам до бедер.
Нам так невыразимо холодно.
– Не сдавайся, – говорит Синти, – мы молодцы.
Я смотрю на нее и стараюсь не потерять опору. Она все еще дрожит. Ее рыжие волосы засалены, а пряди разметались, открывая новые залысины. Бедная Синти. Мой носок полон грязи. Я по пояс в воде, до груди все промокло. Ледяной холод. Хуонг дрожит, но я крепко прижимаю ее к себе и дышу ей в затылок, чтобы согреть. Мы доплываем до другой стороны – я в одной сандалии, Синти с сорняками вокруг щиколоток – и садимся на берегу.
– Угри, – Синти задыхается и вздрагивает, выжимая брюки. – Ты их почувствовала?
Я качаю головой. Что за богом забытая яма находится на этой равнине?
Почему ее вообще отвоевали у морей?
Синти помогает мне подняться по склону, а я помогаю ей. С этой стороны берег круче, выше. Потом мы оглядываемся на дом, словно солдаты, выглядывающие из окопа. Ничего. Дым поднимается из трубы, но «Ленд Ровера» нет у запертых ворот на полпути. Ленн все еще не вернулся.
– Еще полчаса, – говорит Синти. – Мы доберемся до свинарника, передохнем, может, ты ее быстренько покормишь, а затем пойдем на дорогу. Уже почти пришли. – Она крестится.
Мы продолжаем путь, но я не могу унять дрожь. Я становлюсь рассеянной. Усталой. Ветер примораживает мою мокрую сумку к ногам, а Хуонг тяжелая, как шестилетний ребенок. Синти движет какая-то невидимая сила, что-то, что толкает ее, тащит, помогает. А может, все дело в том,
Поле каменистое. Я ощущаю каждый шаг своей необутой ногой, как животное, вынужденное идти по неровной земле. Каждый осколок кремня, каждый затвердевший комок земли вгрызается в меня, в мою единственную здоровую стопу, на которую я опираюсь, чтобы вынести себя и свою дочь из этого болотного мирка.
Но мы продвигаемся вперед. Свинарник растет на горизонте, и теперь я вижу грузовики на проселочной дороге, о которой говорила Синти, по крайней мере, белые грузовики и тракторы. Автобусов я пока не заметила, но сегодня я бы приняла помощь и от велосипедиста и пешехода.
Хуонг дрожит.
Она прижимается к моей груди, и ее лицо синеет. Неужели она промокла на дамбе? Или это из-за ее тяжелого тканевого подгузника, из-за жидкости на ее идеальной коже она замерзает с каждой минутой? Я дышу на нее. Выпускаю тепло из себя и вливаю его в ее кожу, в ее кровь. Мне хочется, чтобы малышка быстрее согрелась. Мое тепло – для нее. Когда мы переходим через следующую ограду, я достаю ее бутылочку со смесью, но она холодная на ощупь. Как я могу спасти дочь от этого ветра?
Мы перелезаем через перила, Синти отходит, и я тяну ее назад.
– Стой, – говорю я, – малышка замерзла.
Синти смотрит на меня, потом на Хуонг, и я вижу тревогу в ее покрасневших глазах. Она подходит ко мне, распахивает свою флисовую рубашку, прижимается ко мне, и мы укрываем Хуонг от равнинных ветров, как две стороны устричной раковины, защищающие жемчужину. Она дует на лицо Хуонг, а я дую малышке на шею и глажу по спине, затем Синти очень быстро сводит руки вместе и трет ноги Хуонг под одеялом. Две женщины, незнакомки, подруги, соединившие свое тепло, чтобы создать здесь нечто вроде семьи.
Хуонг довольна. Она стала спокойнее, Синти выглядит менее обеспокоенной, и мы отправляемся в сторону свинарника, через каждые несколько шагов оглядываясь на дом и дорожку. Дым из трубы уже слабый. Почти невидимый. Ленн еще не вернулся. Но он вернется.
Моя здоровая ступня увязает в грязи, а больная не чувствует ничего.
Мы идем по краю поля с масличным рапсом. За несколько месяцев до рождения Хуонг он был самого насыщенного желтого цвета. Синти сейчас очень слаба. Как будто тепло, которым она поделилась с моей дочерью, забрало последние силы. Она отдала его не задумываясь, и теперь оно принадлежит Хуонг, а Синти слишком замерзла, чтобы продолжать бороться.
Но мы идем дальше. В земле попадаются обломки камней, и моя здоровая нога больше не выдерживает, поэтому я останавливаюсь и решаю снять сандалию со своей больной ноги и надеть ее на здоровую. Синти помогает мне. Она расстегивает сандалию, и я вгрызаюсь в свою ладонь. Она снимает сандалию, я царапаю лоб ногтями, а в лодыжке снова появляется какая-то чувствительность, непрошеная, но вернувшаяся. Синти пытается засунуть мою здоровую ступню – клубок темной грязи и нераспустившихся пшеничных зерен – в кожаные ремешки, но ничего не получается. Все напрасно. Она снова надевает ее на мою бесформенную ступню и осторожно затягивает пряжку, и меня пронзает такая боль, что я на мгновение теряю зрение.
Свинарник совсем рядом. Бревенчатые стены, крыша из гофрированного железа, несколько мешков с кормом и мусор, разбросанный повсюду. Он меньше, чем я предполагала. Это будет первое новое здание, в котором я побываю за семь лет. И первое, в которым побывает Хуонг. Я оглядываюсь на дом, на печь, в которой одна за другой сгорали все мои вещи.
– Пойдем внутрь, – говорит Синти. – Быстренько покормишь малышку внутри, а я постою снаружи. У нас мало времени. Затем рванем к дороге. Свинарник будет как раз между нами и домом, используем его как прикрытие.
Я киваю. Мы продолжаем идти. Эти поля слишком огромные, слишком бесчеловечные, они – бесконечное испытание для нас троих, вечный ад, через который мы должны пробираться.
Мы перешагиваем через выброшенные мешки с кормом для свиней и доходим до стены сарая, сплошной стены из шлакоблоков, обращенной к домику. Мы расходимся, и я опираюсь на прочную конструкцию. Обнимаю Хуонг и шепчу ей:
– Скоро, солнышко. Скоро у меня будет для тебя еда. – Я думаю согреть бутылочку в подмышке или потереть ее руками, чтобы жидкость нагрелась, но, скорее всего, я просто покормлю дочку как есть. Она голодна, ей нужен комфорт, тихий уголок вдали от непогоды, крыша над нами обеими; я смотрю на нее, как она ест и ест, на ее руку на моем запястье.
Сбоку от сарая есть ржавые ограждения для свиней, что-то вроде открытой площадки. Мы проходим мимо них, в сарае сильно пахнет животными. Подходим к краю стены и заглядываем внутрь, но свиней здесь нет.
Ни одной.
Глава 27
Глава 27
Синти отдыхает, облокотившись о палеты, на ее ботинках налипли комья грязи, а капли пота проложили дорожки сквозь грязь на лице, напоминая гравировку.
Я смотрю на дом. Ленн еще не вернулся.
Захожу в сарай с бутылочкой Хуонг под мышкой. Она взволнована, привязанная к моему телу одеялом, вокруг нее накинуто еще одно, и все это под моим пальто, пальто его матери.
Здесь воняет свиньями, фекалиями и кровью.
Первая половина постройки – пустые загоны для свиней, отделенные металлическими ограждениями. На земле солома. Кормушки из нержавеющей стали, в которых нет ничего, кроме черного и белого птичьего помета, кормушки для поросят с сосками, направленными вниз, но без поросят, которые могли бы их найти.
Бутылка слегка нагрелась. Она еще не дошла до температуры тела, но уже не такая холодная. Синти обходит перегородку со шлакоблоком, и я снова оглядываюсь на дом.
Его там нет. Пока.
– Джейн, – говорит она.
Во мне еще меньше от Джейн здесь, вдали от дома, от маленькой спальни, от плиты, от запертой тумбы с телевизором и от тряпок его матери.
Я обхожу заграждение, чтобы встать рядом с Синти; ветер свистит в щелях между блочными стенами и крышей из гофрированного железа.
– Если дверь открыта, лучше покорми ее там, там меньше ветра. – Мы поворачиваемся к домику на колесах.
Он ветхий. Может быть, это тот самый дом, в котором Ленн отдыхал с матерью в Скегнессе? Он по-прежнему здесь? Большинство окон заколочены или заклеены, а основание подперто шатающимися шлакоблоками.
– Унеси малышку с ветра, – говорит Синти, – я постою на улице.
Но я не уверена, что хочу войти в этот домик на колесах, принадлежащий Ленну и его матери. Я иду к нему, порывы ветра завывают в гофрированной железной крыше, вдалеке мелькают машины, в нескольких часах ходьбы от домика, и это не похоже на безопасное место. Теперь я отчетливо вижу, что он заперт. Огромная цепь прикреплена к бетонному полу сарая.