Ли очень нравилась эта история, хотя она даже самой себе вряд ли смогла бы объяснить почему. Но, заходя в читальный зал, она всегда первым делом смотрела, не занят ли тот самый стол.

И именно там, сидя у северной стены, под табличкой имени Гастингса, в марте 1998 года, Ли снова встретила Сару – или, точнее, услышала запах ее парфюма и обернулась. Сара помахала ей рукой и подсела за стол – она, как уже успела понять Ли, была из тех, кто никогда не спрашивает, можно ли присесть, но просто садится рядом – отличительная черта всех выходцев с юга.

– Привет! Только я тебя увидела, а ты сразу и обернулась, – сказала она.

– Я почувствовала твой парфюм, – Ли коснулась пальцем кончика своего носа, – это ведь «Рэд Джинс»?

– Ого! Ничего себе, ты за пять метров меня учуяла? – Сара понюхала рукав кофты. – Похоже, я перестаралась сегодня.

– Нет-нет, ты тут ни при чем, просто у меня очень острый нюх.

Ли рассказала Саре о своей системе запахов-маяков и о том, как запахи помогают ей ориентироваться и привыкать к новым местам.

– Вот это да, – Сара уважительно кивала. – Это прям суперспособность. Хоть комиксы про тебя рисуй.

– Нууу, нет. Иногда это скорее мешает. Например, я не могу ходить на рынки – у меня от них сенсорная перегрузка, слишком много запахов и все слишком резкие. Или весной и летом, когда все цветет, у меня такая аллергия, что хоть вешайся, сижу на таблетках.

– Жесть, – сказала Сара и вздохнула; по ее лицу было ясно, что она набирается смелости что-то сказать. – Слушай, я тут узнала, кто ты. И-и-и-и, нуууу, – она почесала лоб, – я должна извиниться.

– За что?

– Ты знаешь, за что. Мне сказали, что год назад ты читала лекцию в «Лицее», а я сорвала ее своим митингом. Мне очень жаль, я не знала.

– Ничего страшного, – Ли рассмеялась; отчего-то весь этот разговор был ей ужасно приятен, – мне кажется, благодаря тебе я тут и оказалась.

– Серьезно?

– Ну, ты сорвала лекцию, и чтобы как-то меня утешить, профессор Гарин провел для меня экскурсию по кампусу и даже сводил на концерт перкуссионной музыки. И так я решила перевестись сюда.

Произнесенная вслух фамилия «Гарин» как-то странно повлияла на разговор. Сара нахмурилась, скрестила руки на груди, закрылась, и дальше они обсуждали всякие мелочи, касающиеся жизни в кампусе, но в их беседе уже не было той легкости, с которой все началось. Потом Сара вдруг заметила кого-то за спиной у Ли и помрачнела еще сильнее, извинилась, сказала, что спешит на занятия, и вышла из читального зала. Ли почуяла запах пота, обернулась и увидела Адама, он помахал ей рукой и подошел, спросил, можно ли присесть; Ли пожала плечами, как бы говоря: «мне все равно, хочешь – садись». В последнее время от него исходил прогорклый запах немытого тела, он выглядел замученным и уставшим. Озираясь по сторонам, он заговорил полушепотом, словно боялся, что их могут услышать.

– Слушай, Ли, это не мое дело, конечно, но, – он показал пальцем на выход из зала, – ты же знаешь, кто это был?

– Знаю. И да, Адам, это не твое дело. – Ли всем своим видом давала понять, что не хочет с ним разговаривать; Адам и так не хватал с неба звезд, но в последнее время и вовсе стал изгоем, на семинарах Гарин общался с ним холодно и отстраненно, и все чувствовали, что профессор страшно им недоволен (хотя и не знали точной причины) и сторонились Адама, словно боялись, что если будут с ним водиться, то эта аура отверженности, подобно вирусу, перекинется и на них.

– Я понимаю, ты новенькая и все такое, – сказал Адам, – но лучше больше так не делай, хорошо? Ты же помнишь, что проф говорил на первом занятии? – он многозначительно поднял палец. – Одно слово: преданность. Если он узнает… – Адам не закончил фразу и покачал головой.

– Если он узнает что?

Адам вздохнул и закатил глаза с видом взрослого, который объясняет ребенку, почему нельзя переходить улицу на красный.

– Что ты трешься с его врагами. Лучше не надо.

– Что ж, спасибо большое, Адам. Позволь дать тебе встречный совет. Одно слово: душ.

* * *

– Знаешь, что самое ужасное в научных текстах? Их кабинетность. Иногда читаешь текст и прямо чувствуешь, что его автор в процессе написания старательно не выходил из комнаты. Не работал «в поле». Прости, если это грубо, но в твоей работе я чувствую именно это: изучение ритуалов для тебя – это цитаты из Тэрнера, ван Геннепа и Леви-Стросса, не более. Пойми меня правильно: глава, где ты описываешь опыты с МРТ – лучшая в твоем тексте. А почему? Да потому что там видно, как тебя это заводит. И на контрасте с ней главы о ритуалах выглядят уныло. Ну, смотри, что это? Цитаты, цитаты, цитаты.

Ли сидела, опустив голову, словно ее отчитывали. Пожала плечами.

– Вы что, предлагаете мне ритуал провести?

– Неплохая идея, но нет. Ты пишешь о ритуалах так, словно это какая-то архаичная практика, словно их совершают только карикатурные пигмеи из колониальных романов. Сильные и давно устоявшиеся ритуалы есть в любой замкнутой системе, даже в нашем кампусе. Идем.

Они вышли из «Лицея» и направились в сторону ботанического сада. Занятия уже закончились, и в саду на подстриженном газоне лежали с книжками или группами сидели студенты. Среди деревьев в саду особенно выделялся огромный тополь. Гарин указал на него:

– Ты уже слышала об этом тополе?

Ли кивнула. Каждый студент знал легенду о тополе Линкольна – самом старом дереве на территории университета. Легенда гласила, что университет будет процветать, пока тополь жив. У студентов было поверье, что если прийти к тополю вечером, на закате, крепко обнять его и простоять в обнимку до самого рассвета, то отчисление тебе не грозит – тополь защитит тебя.

– Каждый год хотя бы один студент проводит ночь в обнимку с тополем, – Гарин посмотрел на нее. – Почему ты улыбаешься? Тебе это кажется глупым?

Ли пожала плечами.

– То есть я правильно понимаю, что ты полагаешь, будто студенты, которые приходят просить у тополя защиты, – просто суеверные дурачки? Тогда скажи мне, чем они отличаются от тебя, – ведь ты тоже провела целую ночь в пустыне «в обнимку» с громоотводами.

Ли не верила ушам – он действительно сравнил шедевр ленд-арта с деревом?

– «Поле молний» – сложное и тщательно продуманное произведение искусства, оно создано с определенной целью, а это – просто тополь, – сказала она.

– Каждый называет варварством то, что ему непривычно. Это ведь зависит от ракурса, разве нет? Если закрыть глаза на предысторию, то «Поле молний» – это просто четыреста стальных стержней, не более. Где разница? В какой момент обыкновенный бытовой предмет – например, сушилка для бутылок, – становится произведением искусства? Почему ты считаешь, что студенты, просящие у тополя защиты – суеверные дурни, а люди, которые платят деньги, чтобы увидеть стальные штыри в пустыне, – ценители высокого искусства? Ведь в обоих случаях мы имеем дело с ритуальным мышлением.

Ли молча смотрела на огромное дерево.

– Хорошо, – сказал Гарин, – а если я скажу тебе, что все, абсолютно все студенты, которые провели ночь в обнимку с тополем и попросили его о помощи, – все они доучились до конца и сделали отличные карьеры. И я один из них.

– То есть вы думаете, что тополь действительно им – вам – помог?

Гарин вздохнул. Ли чувствовала, что он начинает злиться.

– Взгляни еще раз на тополь. Что ты видишь? Помимо тополя. – Пауза. – Хорошо, я подскажу. Стальные тросы. Ты видишь их?

– Да.

– Тополь связан с другими деревьями стальными тросами, а в основании его поддерживает бетонный постамент. О чем это нам говорит?

– О том, что его берегут.

Он кивнул.

– Каждый год попечительский совет – в котором состою и я – выделяет деньги на проверку состояния тополя, замену тросов в случае необходимости и прочие мелочи. Это немалые деньги. Их можно потратить на более важные вещи – закупку книг, ремонт аудиторий, что угодно. Но мы тратим их на уход за тополем. Возможно, у кого-то из деканов и есть сомнения в целесообразности подобных трат, но они стараются эти сомнения не высказывать. Как ты думаешь, почему?

– Боятся осуждения?

– А боятся почему? Собственно говоря, все на поверхности. Они могут сколько угодно по-тихому между собой насмехаться над суевериями, но никто не посмеет нарушить установленный сотню лет назад и давно укрепившийся ритуал. И даже больше – они знают, что им не дадут его нарушить, знают, что встретят сопротивление. Каждый думает: я, конечно, не верю во все это, но, похоже, все остальные верят, и для них это важно, поэтому мы просто будем и дальше делать то, что делаем. Потому что фольклор нашего университета гласит: пока стоит тополь, мы процветаем. И чем активнее мы поддерживаем тополь, тем сильнее верим в это утверждение.

Гарин помолчал, давая Ли подумать над этим.

– А теперь вернемся к моему первому тезису. Почему, как ты думаешь, за всю историю университета ни один студент, проведший ночь в обнимку с тополем-защитником, не был отчислен?

– Преподаватели не хотят нарушать ритуал – в этом дело?

– И да, и нет. Они делают это бессознательно. Устоявшийся ритуал настолько силен, что даже те, кто считает его глупым суеверием, подсознательно все равно стараются его соблюдать. Если кому-то из профессоров сообщить, что его студент провел ночь в обнимку с тополем, профессор, может быть, и не придаст этому значения – возможно, он даже посмеется, – но его подсознание, самая древняя часть его мозга, – Гарин похлопал себя по затылку, – обязательно отреагирует. Так уж мы устроены.