– И в чем идея? – спросила Ли.
– В ожидании. Точнее – в тревожности ожидания. Ма раскидал по улицам, комнатам и подвалам триггеры – электродетонаторы или растяжки, при нажатии на которые запускается цепная реакция и весь город взлетает на воздух. И поскольку город пуст, запустить триггер может только какое-нибудь совершенно случайное событие и животное – крыса, птица или сильный порыв ветра. Что угодно, понимаешь? Уже три – или четыре, я точно не помню – года все больше людей следит за этим проектом. Все ждут, когда же он уже рванет. Но он стоит – пустует, ветшает, но стоит – ни один триггер пока не сработал. На самом деле, завораживающее зрелище. Любой желающий может приехать и полюбоваться им со смотровой вышки; посмотреть в мониторы, понаблюдать за тем, как ветер гоняет бумажки и листья по пустым улицам.
– Так, погодите, уже четыре года люди ждут, когда заминированный город взорвется?
– Угу.
– Серьезно?
– Ну да. В этом весь смысл: если взрыв и случится, мы никогда в точности не сможем узнать, что именно вызвало детонацию и какой именно триггер сработал. Тут, конечно, куча проблем с законом и безопасностью. Всегда есть риск, что на объект пролезут какие-нибудь отбитые школьники или студенты – нервы пощекотать. Жители городка по соседству, мягко скажем, не в восторге от того, что рядом с ними установлена такая вот бомба замедленного действия – и плевать, что это как бы произведение искусства. Их протесты и обращения в администрацию, впрочем, пока ни к чему не привели – до сих пор ходят по судам. Но желающих поглядеть на PHEPH все больше – и каждый приехавший на смотровую вышку турист надеется, что город взорвется прямо у него на глазах. И это самое необычное – представь: ты стоишь на вышке и смотришь на абсолютно пустой город вдали, который может взлететь на воздух в любой момент, но при этом взрыва все ждут уже четыре года. Среди местных даже есть теория, что на самом деле никаких зарядов под городом нет, и никаких триггеров – все это – вымысел и тоже часть инсталляции – как и в случае с детонатором на выставке и запиской «нажми меня» – Ма как бы играет с нашим восприятием; заставляет нас ждать события, разрушения, которого никогда не случится; и именно это проживание, опыт ожидания катастрофы и есть цель его искусства. Понимаешь?
Пока Гарин рассказывал, Ли посмотрела на часы и увидела, что они встали. Часы у нее были механические, кварцевые, запаса хода хватало на сутки, и это было неудобно, но она все равно носила их – из своих сентиментальных соображений, это был подарок от матери. Заметив, что стрелки не двигаются, Ли начала крутить колесико. Гарин посмотрел на нее и поморщился.
– Что ты делаешь?
– Завожу часы.
– Ты куда-то спешишь? Я тебя отвлекаю? – Голос его вдруг изменился – стал низким, хриплым, холодным.
– Нет, – сказала Ли.
– Точно нет? Тебе не нравится история про заминированный город?
– Нравится.
– Что-то непохоже. Тебе скучно?
– Нет.
– Ну давай, скажи: «Мне скучно, профессор, вы нагоняете на меня тоску». Давай, скажи.
– Да нет же, я просто…
Его голос изменился – от беззаботного тона не осталось и следа. Он почти кричал на нее.
– Тебя не учили вежливости, да? Или у вас в Северной Каролине это нормально – заниматься своими делами, пока старший перед тобой распинается как дурак?
Он свернул на обочину – по днищу автомобиля застучали камешки – затормозил и несколько секунд молчал, просто дышал – тяжело и шумно.
– Когда я говорю, ты слушаешь, понятно тебе?! Для кого я все это рассказываю?!
Снова тяжелая пауза. Ли боялась пошевелиться.
– Уважение! Простое уважение – это все, чего я прошу. Неужели так сложно просто слушать, когда я с тобой разговариваю? Это обыкновенная вежливость! Я для кого все это рассказываю? Для кого?! Я, значит, пытаюсь быть чутким, трачу на тебя свое время, и что я получаю?
– Я… я… – Ли неподвижно сидела в кресле.
– Выходи.
– Что?
– Выметайся из машины.
На мгновение ей показалось, что он сейчас ее вытолкнет или ударит. Она отстегнула ремень и вышла.
– До кампуса двадцать миль по прямой. Пройдись и подумай над своим поведением. И не вздумай ловить попутку, ясно? Ты наказана.
Он надавил на газ, резко развернулся и проехал мимо нее. Она смотрела вслед автомобилю и все ждала, что он сейчас затормозит и сдаст назад. Но через две минуты стало ясно – он не вернется.
* * *
До кампуса Ли добралась через шесть часов. Зашла в аптеку, купила пластыри и минералку. Ее бил озноб – от унижения и злости. Хотя она и не могла понять, на кого злится – на Гарина или на себя? Что это было вообще? От этих мыслей становилось дурно. Она вернулась домой, запила минералкой таблетку успокоительного, залезла под одеяло и лежала вот так, разглядывая отброшенные уличным фонарем тени голых веток на потолке, и гнала от себя мысли о том, что ее карьере конец.
Поздним вечером пришла Джоан – последний месяц она вела семинары для бакалавров и возвращалась лишь затемно. Ее одежда, – такая стильная и безупречная в начале семестра, – уже не выглядела свежей, под мышками темные пятна, из-за учебных нагрузок у Джоан просто не хватало сил и времени следить за тем, чтобы рубашки были постираны и отглажены.
Джоан сходила на кухню, вернулась в комнату, повесила пиджак на спинку стула, открыла банку энергетика, который теперь пила литрами, не меньше четырех-пяти банок в день, сделала глоток.
– Ты чего? Заболела?
Ли смотрела в потолок.
– Скажи, профессор когда-нибудь повышал на тебя голос? Грубил тебе?
Джоан подняла бровь.
– Что, прости?
Ли рассказала ей об инциденте на дороге. Она не знала, зачем делится – просто хотела проговорить обиду, ждала сочувствия. Но Джоан удивила ее:
– Ну и зачем ты мне это рассказываешь?
– Не знаю. Я немного в шоке. Хотела узнать, что ты об этом думаешь.
Снова молчание, за окном прогремел кузовом грузовик.
– Я думаю, что, если он накричал на тебя, у него были на то причины. – Ли с удивлением посмотрела на нее, Джоан пожала плечами. – Люди просто так не ругаются, Ли. Тем более проф. Ты же знаешь его – он спокоен как удав. Вообще не представляю, что нужно сделать, чтобы его разозлить. Мне кажется, ты все не так поняла.
– Он высадил меня из машины посреди автострады. Что именно я не так поняла?
Джоан вышла из комнаты. Минуты две гремела на кухне посудой и ящиками. Затем снова возникла в дверном проеме.
– Ты же извинишься перед ним?
– Я?
– Не будь дурой. Ты сама сказала, что плохо слушала его, и он вспылил. По-моему, все очевидно. Уверена, он тебя простит, он добрый.
– Я не говорила, что плохо слушала его! Я сказала, что это он решил, будто я его плохо слушала.
– Это не важно, – Джоан отмахнулась. – Просто извинись, и все будет хорошо.
Спустя еще пару дней она набралась смелости и рассказала обо всем Питеру, и по его лицу сразу поняла – он тоже ей не верит.
– Ну не знаю, Ли, – сказал он. – Мне кажется, это как-то, эмм, нереалистично.
Ли очень устала и уже сама сомневалась в себе – а действительно ли Гарин заставил ее идти двадцать миль пешком по обочине? Звучит и правда дико. Кто поверит в такое? Никаких доказательств, кроме мозолей на пятках, у нее не было, и уже второй человек, выслушав ее, вставал на сторону Гарина. Ли казалось, что реальность дала трещину. Еще вчера она хотела написать жалобу…
– Жалобу? Серьезно? Давай-ка посчитаем. – Питер начал загибать пальцы, и она заметила, что он копирует жесты Гарина – или, во всяком случае, старается двигаться как профессор, подражает ему. – Четыре года в бакалавриате, еще два ради получения магистерской, потом два в докторантуре в Чапел-Хилле. Теперь ты перевелась в Колумбию. Восемь лет труда. И что, хочешь все это похерить? – Ли молчала, голос Питера становился все жестче, он как будто отчитывал ее: – Подашь жалобу и подставишь всех нас. Начнется тяжба, проверки. Ты этого хочешь?
– Что ты предлагаешь – забыть?
– Я предлагаю перестать страдать фигней. Если ты обижаешься на все подряд, возможно, академическая среда – не твое. Проф и взял-то тебя только потому, что верит, что ты особенная, потому что у тебя было видение в пустыне.
– Что, прости?
Питер ненадолго завис и вдруг не к месту потянулся, явно стараясь принять расслабленный вид.
– Ничего. Решай сама, я все сказал.
Реакция Питера неприятно ее удивила, но в одном он был прав – на кону восемь лет учебы, ее карьера; она так много сил потратила, чтобы оказаться здесь, поэтому устраивать разборки из-за одной вспышки ярости у научного руководителя, наверно, неразумно. Больше всего сейчас она боялась потерять место – она поймала себя на мысли, что уже не может представить себе жизнь вне читальных залов и лекционных аудиторий; все эти шутки о том, что люди из академической среды не приспособлены к обычной жизни – на самом деле не такие уж и шутки, думала она; весь мир за пределами кампуса казался ей огромным, чуждым, холодным космосом, в который не хотелось выходить – как будто за университетским забором не было воздуха и жизни; не было никого, кто позаботился бы о ней.
* * *
Всю неделю ей казалось, что Джоан, Питер и Адам ее избегают. Сама она, впрочем, тоже выбирала маршруты так, чтобы случайно с ними не столкнуться. Ей нужно было время подумать. Гуляла в ботаническом саду, по тропе с кустами можжевельника, читала таблички – можжевельник обыкновенный, китайский, прибрежный, виргинский – терпкий запах можжевельника успокаивал ее и напоминал о доме, – иногда возвращалась к тополю Линкольна. Еще недавно истории о тополе казались ей чем-то вроде местного фольклора, не более. Теперь она смотрела на стягивающие дерево стальные тросы и думала о студентах, которые приходили сюда, обнимали дерево и просили о помощи. Гарин сказал, что все, кто провел ночь в обнимку с тополем, успешно избегали отчисления, сдавали экзамены и защищали диссертации. Если бы кто-то неделю назад сказал ей, что очень скоро сама она будет всерьез размышлять о том, чтобы обнять и попросить дерево о помощи, она бы рассмеялась; теперь же ей было так тошно и одиноко, что идея поговорить с тополем уже не казалась суеверием или глупостью.