Кажется, неплохо было бы прямо сейчас все высказать. Пора приоткрыть завесу. Слишком долго он влачил этот груз. Но Кара… Она стоит перед ним в своей клетчатой пижаме, босиком на вытертом ковре, с наморщенным лбом. Она терпеть не может их ссоры. Она берет его за руку, чтобы он заткнулся, хочет, как всегда, восстановить мир.
Хватит, нельзя больше ничего говорить. Сказанного не воротишь, Кара не заслуживает того, чтобы эта тяжесть давила и на ее плечи. Он знает, что произошло. Теперь и отец знает, что он знает. А Кару лучше от этого избавить.
Она смотрит на него, на ее лице написаны невысказанные вопросы.
– Ты о чем, Майкл? – спрашивает она. – Что ты знаешь?
– Я знаю, что мне выпала возможность отсюда уехать, – отвечает он ей. – Как только смогу, уеду учиться в Лондон, в университет. Вам меня не остановить.
Кара не сводит с него взгляда, ее карие глаза наполняются слезами. «Как же она похожа на мать! С каждым годом все сильнее», – думает он. Отец не может этого не видеть, но помалкивает.
– Что?.. – лепечет она. – Как это уедешь? Ты не можешь уехать.
Майкл отходит от отца и обнимает свою младшую сестренку, уже, правда, не такую малышку, как раньше. Она прижимается к нему, он чувствует, что она начинает дрожать.
– Прости, Ка, но я не могу здесь оставаться. Ты же не думала, что я всегда буду рядом? Наверняка знала, что я уеду, как только получу результаты экзаменов.
– Но как?.. – шепчет она.
– Это произойдет сегодня. Я уже иду за результатами. Учеба в Лондоне начинается через три недели. Все уже готово.
– Ты не можешь, – повторяет она и вдруг просит: – Возьми меня с собой.
Он медленно качает головой.
– Взял бы, если бы мог, ты же знаешь.
Их отец приходит в себя и снова повышает голос:
– Если ты думаешь, что я буду платить за всю эту претенциозную университетскую чушь, то…
Майкл отпускает Кару и поворачивается к отцу. Перед ним неисправимый, конченый человек, загнавший себя за годы лжи и обид в яму, откуда уже никогда не выберется. Майклу его не жаль. Он отворачивается, сбегает вниз по лестнице и выскакивает из дома в серый день.
В девять утра, когда открываются двери школы, Майкл первый в очереди. Он шагает через вестибюль, не обращая внимания на директора, в руках у которого планшет для бумаг. Найдя на столе конверт со своей фамилией, он хватает его и сует в карман спортивной куртки.
– Даже не откроешь, Фернсби? – удивляется миссис Глейзер, заместитель директора.
– Это лишнее, – откликается Майкл. – Я и так знаю, что там.
Он покидает вестибюль, спешит по коридору к двери. В облаках наметился просвет, виден даже крохотный кусочек синего неба. Майкл поворачивает налево и торопится на пустошь. В его кармане лежит конверт, а в нем – листочек с результатами четырех экзаменов, за каждый из которых он получил высший балл.
34
34
Проснувшись, я не сразу понимаю, что рядом со мной посапывает Симеон. Одеяло на моих плечах слегка приподнимается и опадает в такт с движением его грудной клетки. Я осторожно поворачиваюсь. Пока что мне не хочется его будить. Я счастлива просто лежать с ним рядом, проигрывая в голове события вечера и радуясь, что все помню. Значит, это не было пьяной ошибкой. Мы довольно скоро переместились с дивана на кровать, но действовали без спешки, и произошедшее нельзя назвать случайностью.
Я смотрю на свои часы: четверть восьмого. Из-под одеяла слышится урчание у меня в животе. Паста с цыпленком так и не попала на сковороду. Я втягиваю живот, чтобы прекратились неуместные звуки; надеюсь, Симеон ничего не слышал.
И тут происходит то же, что всегда. Я мысленно переношусь из настоящего, где я лежу в постели с мужчиной, который мне нравится, в некое темное пространство, где властвуют всяческие «что, если?..» и «вдруг?..». Уверенность, с которой я накануне повела его в свою комнату, улетучивается, и опять я – нервозная женщина тридцати трех лет от роду, лежащая рядом с незнакомцем, который увидит те мои особенности, которыми я не горжусь, почувствует мой запах изо рта…
Не иначе, боги надо мной издеваются! Именно в этот момент Симеон шевелится и открывает глаза. У меня вспыхивают щеки: я как раз любовалась им во сне.
– С Новым годом! – говорит он, трет глаза, блаженно потягивается. Ко мне он не прикасается – верно, чувствует, что даже здесь, в постели, мне нужно личное пространство.
– С Новым годом! – отвечаю я. – Ты в порядке? – Собственный голос кажется мне чужим, отстраненным.
Он вылезает из-под одеяла и обнаруживает, что абсолютно гол.
– Все как будто в рабочем состоянии, – говорит он и расправляет на мне одеяло, чем возвращает мне утраченное было достоинство.
Думаю, я способна увлечься им со временем, но уже чувствую настороженность. «Не забывай о своей безопасности, Кара, никого не пускай внутрь своего железного панциря», – поучает меня внутренний голос. «Уже поздновато», – мысленно возражаю я, но тем нее менее чувствую, что готова к самообороне.
– Придется встать, – резко сообщаю я ему и тут же пугаюсь: как бы он не решил, что я хочу его прогнать. – Отец… – Это все объясняет, но звучит как оправдание. – Он немного пугается, когда просыпается. Лучше мне быть рядом, чтобы помочь миссис Пи.
Симеон садится. Я тянусь за халатом и покидаю постель.
– Все понятно, – говорит он. – Не стану путаться у тебя под ногами. Только дай мне две минуты, чтобы одеться.
Все получается как-то скомканно. Я хочу попросить его остаться, хочу сказать, что быстро проверю, все ли в порядке с отцом, и вернусь. Зря, что ли, я купила круассаны? Но я говорю всего лишь «хорошо».
Больше ничего! Даже не смотрю на него, чтобы не видеть его разочарования.
– Передай мои брюки, – просит он. Его одежда аккуратно сложена на стуле. Я выполняю его просьбу.
– Я… – пробую я что-то исправить, но он перебивает:
– Не беспокойся. – Он поднимает руку, чтобы я умолкла. – Я понимаю.
Ничего он не понимает. Он просто не может, ведь я и сама-то себя не понимаю.
Он натягивает под одеялом трусы, отрицая своим смущением нашу недавнюю близость, потом стоя надевает остальное. Я опускаю глаза, но уже после того, как увидела атлетический торс, поросшую черными волосами грудь. Знаю, я должна что-то предпринять, пока он от меня не ускользнул.
– Я чудесно провела вечер, – выдавливаю я. Это игра моего воображения или его улыбка действительно выглядит грустно?
– Я тоже, – отвечает он, застегивая рубашку. – Было здорово, Кара-Любимая. Мы еще увидимся или все, разбегаемся?
Я вздрагиваю. Не хочу, чтобы он думал, что я его прогоняю, но мое колебание, предшествующее ответу, словно свидетельствует, что мое намерение именно таково. Я пытаюсь возразить, но мои слова кажутся пустыми даже мне самой.
– Нет, ничего подобного. Это было бы замечательно! Просто я уезжаю, а тут еще отец, и…
Почему я не могу сказать ему о своих чувствах, сознаться, что он – лучшее, что со мной бывало за все время, что я себя помню? Правильные слова не произносятся, хоть тресни. Симеон пожимает плечами.
– Я оставлю тебе свой номер, – говорит он. – На всякий случай. – Он выуживает из кармана старый чек, озирается в поисках ручки, находит и пишет цифры, потом аккуратно кладет записку на мою подушку.
– Кара! Кара! – зовет меня отец из своей комнаты. Я смотрю на дверь, перевожу взгляд на Симеона.
– Я должна идти. Мне правда жаль.
Он кивает:
– Ступай, Кара. Все хорошо. Я понимаю.
Если бы! Ничего он не понимает.
Я иду по коридору в комнату отца, Симеон следует за мной. Я поворачиваюсь, чтобы попрощаться, но он уже спускается по лестнице. Мгновение – и я слышу, как открывается и тихо затворяется дверь.
Отец лежит в постели и смотрит в потолок. Я подхожу, он не поворачивает голову.
– Давай-ка тебя поднимем, – говорю я.
В моем голосе нет ни капли той мягкости, с которой я обычно к нему обращаюсь. Сейчас я не испытываю теплых чувств к этому человеку, своему отцу, изуродовавшему мою жизнь и до сих пор умудряющемуся ее портить.
– С Новым годом, папа, – добавляю я без улыбки.
Я обхватываю его, чтоб помочь сесть. Влажные пижамные штаны задираются на его тощих ногах.
Потом, уже после завтрака, собрав белье отца для стирки, я иду одеваться. На подушке лежит записка с телефоном Симеона. Я беру ее. Надо бы ему позвонить, объяснить, что я не идиотка, что мне меньше всего на свете хотелось его прогонять, просто я не привыкла к ласковому обращению. Вот как мне надо бы поступить, но я знаю, что не сделаю этого. Записку с телефоном я аккуратно прячу между страницами своей книги.
35
35
Второго января я отправляюсь в Америку. Поезд, везущий меня в аэропорт, отъезжает от станции. Я не позволяю себе мыслей о том, что бросаю отца и миссис Пи, о том, что скажет Майкл, когда узнает о моем отъезде. Или о Симеоне. Мысли о Симеоне у меня под строжайшим запретом.
Дожидаясь своего рейса в аэропорту, я нахожу в интернете комиксы про капитана Хэддока, чтобы проверить, правильно ли запомнила, какой он с виду, действительно ли он всклокоченный голубоглазый брюнет. Увы, на рисунках Эрже у Хэддока вместо глаз какие-то кружочки. Нелепо сравнивать человека с персонажем комикса. Придется перестать думать о голубых глазах.
Перелет проходит без приключений, я томлюсь в длинной очереди на иммиграционный контроль. Потом забираюсь в такси и с заднего сиденья впервые знакомлюсь с видами Сан-Франциско. Слева от меня поднимается от воды легкий, как пар, туман, верхушки небоскребов прячутся в тучах. Различаю сквозь дымку прославленный мост Золотые Ворота. Он меньше, чем я ожидала; переваривая это первое открытие, я делаю и второе: мост белый, а не красный. Спутала мосты – вот какая я туристка! У меня пылают щеки, хорошо хоть, что я ничего не сказала таксисту. Через несколько кварталов впереди появляется красный мост, верхушки его опор тонут в тумане. Проезжая мимо четко пронумерованных причалов, я понимаю, что немногое известное мне о Сан-Франциско почерпнуто из телепрограммы «Городские истории». Я ищу глазами супермаркет, где устраивают вечеринки для холостяков.