И снова начинаю думать о Симеоне. Твержу себе, что сейчас в моей жизни нет места для новых сложностей, хотя с чего я взяла, что он осложнил бы мне жизнь? Пока что он не производит такого впечатления.

Всего на мгновение я позволяю его улыбке проникнуть за тщательно возведенные стены – но тут же отгоняю ее и закрываюсь еще сильнее. Вероятно, я уже перечеркнула все шансы на отношения с ним, хоть и не стала рвать бумажку с номером телефона на мелкие клочки и не выбросила ее в мусорное ведро к использованным чайным пакетикам, где цифры размылись бы прежде, чем я успела спохватиться. Я сохранила ее. Сейчас она у меня в сумочке, между книжкой и купоном на скидку, который я вряд ли использую. Симеон, конечно, больше не проявит ко мне интереса, но я все равно достаю бумажку и вношу его номер в список контактов в своем телефоне. На всякий случай.

Когда я отрываю взгляд от телефона, то вижу пристань номер 33 и указатель «Паром на Алькатрас». Пытаюсь разглядеть сам остров, но его заслоняют здания на берегу. Неважно, у меня будет время на осмотр достопримечательностей, особенно если не удастся найти Урсулу.

Такси съезжает с дороги, тянущейся вдоль берега залива, и поворачивает налево, в город. Вскоре мы тормозим у отеля. Я расплачиваюсь с водителем и под тарахтение колесиков своего чемоданчика подхожу к дежурному за стойкой, приветствующему меня с искренним энтузиазмом, секрет которого известен одним американцам.

Номер – стандартная безликая келья – встречает меня включенным телевизором, показывающим залив. Англичанка во мне возмущается напрасным расходом электричества. Я пытаюсь выключить телевизор, но мне удается всего лишь перевести его в режим ожидания. Я бросаю чемоданчик на одну из двух широких кроватей. Вид за окном удручает: за тюлевой занавеской – всего лишь улица. Вот, значит, зачем привлекательные городские виды на телеэкране. Уж не потому ли меня поселили в номер без вида, что я – молодая одинокая путешественница, а такая вряд ли станет скандалить? Надо бы их разочаровать, но стоит ли?

Я вытряхиваю из сумки мусор, накопившийся за долгий перелет, срываю с чемодана багажную бирку и заглядываю в карту города, которую захватила со стойки. До галереи Урсулы рукой подать. Как ни хочется мне кофе, я первым делом спешу туда.

Галерея, как и предполагалось, расположена прямо здесь, за углом. Она маленькая и скромная, темно-синяя вывеска не бросается в глаза, в витрине три холста с маленькими абстрактными полотнами. Думаю, ни один не принадлежит кисти Урсулы. С улицы не угадаешь, что ждет посетителя внутри. Углубленная в фасад темная дверь выглядит пугающе.

Напротив галереи – кафе под названием «Кофейный боб и чайный лист». Заведение кажется гостеприимным, ассортимент написан белым мелом на грифельной доске. Можно зайти, выпить кофе, прощупать обстановку. А можно засучить рукава и, ворвавшись в галерею, начать расспрашивать о тете. Я провожу сама с собой мотивирующую беседу. Не для того я забралась на край света, чтобы пить кофе. Я уже здесь, что теперь меня остановит? То, что я здесь узнаю, поможет разобраться, что случилось с моей матерью. Преодолевая смущение, с сильно бьющимся сердцем, я переступаю порог.

В галерее темно, слабо пахнет ванилью; этот запах напоминает мне, что после самолета я ничего не ела. Картины висят на проволоке, в них бьют маленькие прожекторы: они подчеркивают детали, но не помогают увидеть картину целиком. Странный способ показывать живопись! Так и хочется включить верхний свет. В темноте дышится с трудом, просыпается клаустрофобия.

Галерея узкая и длинная, узость усугубляет глубину. Из-за странного освещения я вижу ее всю, до самой задней стены, и, вглядываясь в полутьму, чувствую себя беззащитной.

Для успокоения нервов я разглядываю картины в первой секции, потом медленно бреду дальше – вдруг увижу что-нибудь в стиле, напоминающем манеру Урсулы. Наконец мое внимание привлекает небольшое полотно: мазки масляной краски болотного цвета, поверх них ярко-красный шрам. Долго на это смотреть у меня не получается: я начинаю волноваться, чувствовать неясную тревогу.

– Обалденно, правда? – раздается голос рядом со мной.

Я вижу рыжеволосую женщину. Цвет слишком яркий, чтобы поверить, что он натуральный: женщина явно усовершенствовала то, что дала ей природа. Волосы стянуты у нее на макушке в тугой пучок, который, впрочем, может в любой момент рассыпаться, и тогда у нее на плечах вспыхнет ослепительный пожар. Цвет волос – самая примечательная ее черта, сама она дюймов на шесть ниже меня, очень щуплая, тоненькие ключицы как будто проведены карандашом. Когда она говорит, ее кисти порхают, как птички, кольца на пальцах ловят лучи прожекторов, отбрасывая танцующие блики.

– Это одна из ее ранних работ. Нам повезло, что мы ее выставляем. Боюсь, она не продается. Просто на время передана нам.

– Передана на время самой художницей? – спрашиваю я.

– Какое там! – машет она рукой, гася, сама того не зная, вспыхнувшую у меня было надежду. – Мисс Кемп никогда не оставляет свои работы себе. Напишет – и тут же отсылает нам для последующей продажи. Сама она больше не желает их видеть. Однажды я слышала, как она это объясняла: мол, написать картину для нее – все равно что вырезать раковую опухоль.

Отвращение, которое я испытала, представив такое, отразилось, должно быть, на моем лице.

– Знаю, звучит и выглядит грубо, – соглашается она. – Вас интересует ее творчество?

Она разглядывает меня, я стесняюсь своей мятой после самолета одежды, поцарапанных туфель, всего своего провинциального облика.

– В некотором смысле, – отвечаю я уклончиво. – Несколько дней назад я отправила письмо…

Я придаю этой фразе вопросительную интонацию. Лучше бы спросить напрямую, но что-то мешает. Я так боюсь неудачи, что не осмеливаюсь начать. Женщина выжидательно смотрит на меня, даже перестала жестикулировать: ее подвижные кисти словно замерзли в воздухе.

– На самом деле я надеялась отыскать саму мисс Кемп. Она ведь живет здесь, в Сан-Франциско?

Женщина перестает улыбаться и делает шаг назад.

– Вы журналистка? Она крайне непубличный человек, почти не общается с прессой. Мы тщательно соблюдаем ее конфиденциальность.

Она хмыкает и складывает руки на груди.

– Нет, что вы! – поспешно возражаю я. – Дело не в этом! Я не журналистка. Я зарабатываю на жизнь пошивом свадебных платьев. Мое желание с ней встретиться вызвано совсем другим…

После этих моих слов женщина смотрит на меня так, словно сомневается в моей уравновешенности.

– Я разыскиваю мисс Кемп, потому что мы с ней можем быть родственницами…

Одна ее бровь подлетает вверх, к рыжим волосам, рот кривится. Наверное, она такое уже слыхала. Чувствую, что мои шансы стремительно тают, цель неминуемо отдаляется. Если прямо сейчас не сказать ей правду, то она решит, что я медлю, выдумывая какую-нибудь ерунду.

– Недавно я узнала, что моя мать, которую я считала умершей, на самом деле, видимо, жива, – начинаю я. – Она покинула нас с братом, когда мы были еще маленькими детьми, и я пытаюсь выяснить причину. У меня всего одна зацепка: сестра моей матери – художница Урсула Кемп. Я твердо уверена, что ваша Урсула Кемп – это она. Насколько мне известно, другой близкой родни у меня нет – не считая брата, конечно.

Отца я не упоминаю, чтобы не усложнять ситуацию.

– Хотелось бы с ней поговорить, услышать от нее рассказ о моей матери. Я только что прилетела из Великобритании… – Я смотрю на свои часы. – Полчаса назад. Прошу вас, помогите мне.

На лице женщины читается сомнение, но она меняет позу.

– Вы Кара Фернсби? Это вы писали о желании что-нибудь у нас приобрести?

Я смущенно киваю.

– Я ввела вас в заблуждение. – Я делаю вид, что испытываю стыд. – Надеялась, что вы передадите вот это письмо мисс Кемп. Я здесь только до пятницы, потом мне придется улететь обратно домой.

Я нахожу в сумке письмо, которое написала еще в Англии, и протягиваю ей. Она переводит взгляд с письма на меня, прикусывает нижнюю губу мелкими жемчужно-белыми зубами.

– Даже не знаю… – тянет она. – Мисс Кемп очень строга по части личных встреч…

Я все еще держу письмо. Пытаюсь вложить его ей в руку.

– Очень вас прошу!

Еще раз взглянув на письмо, она наконец его забирает.

– Пожалуй, я захвачу его с собой сегодня вечером. Но не могу гарантировать, что она его примет, тем более что согласится прочесть.

Это такое облегчение, что я еле сдерживаюсь, чтобы ее не расцеловать.

– Чрезвычайно признательна вам за доброту. Название моего отеля указано в письме. Не смогла сама найти ее адрес, сколько ни старалась…

– Все равно не получится, – говорит она. – Повторяю, она очень скрытная. Доверяет мне одной.

Она горделиво улыбается.

– Тогда вы – моя последняя надежда. – Эти слова я сопровождаю самой широкой улыбкой, на какую способна, и протягиваю ей руку.

– Скайлер, – представляется она, беря в ладони мою руку.

Вероятно, это не более чем американская фамильярность, но я все равно бесконечно ей благодарна.

– Я сделаю что смогу, Кара, – обещает Скайлер. – Приходите-ка сюда завтра в полдень, и я вам сообщу, есть ли новости.

– Спасибо. – Мне трудно дышать, так сильно мое облегчение. – Тогда до завтра.

Оставив ей письмо, я отправляюсь бродить по Сан-Франциско. Я так проголодалась, что больше нет сил терпеть, поэтому сначала захожу в кафе напротив и заказываю эспрессо и сэндвич из ароматного хлеба – на вид он лучше, чем на вкус. Внутренние часы подсказывают мне, что сейчас ранний вечер, хотя в Калифорнии солнце еще в зените. Мне надо как-то продержаться хотя бы до ужина, иначе я проснусь глубокой ночью и уже не усну.