Я стараюсь, чтобы в моем голосе не было слышно отчаяния. Чтобы все получилось, я должна сохранять спокойствие. Пускай этим утром Урсула выглядит далеко не такой неуравновешенной, как вчера, когда она сбежала из ресторана, все равно я должна постараться не ляпнуть ничего такого, что может опять вывести ее из себя. Она внимательно следит за мной, как будто решает, как быть, потом медленно кивает.

– Хорошо. Раз ты так уверена… Между прочим, ты на нее похожа. Она тоже была такой решительной, хоть куда.

До такой степени, что бросила двоих своих маленьких детей, хочется мне сказать, но я не позволяю этим словам сорваться с языка. Урсула откидывается на спинку стула и ненадолго закрывает глаза. И после этого начинает:

– Мы с твоей матерью выросли в крошечном домике с двумя спальнями и террасой в Тоттенхэме. Нас было четверо. Наша мать, твоя бабка, была швеей, шила жалкую одежку для лавчонок. Отец был слесарем. Собственной мастерской у него не было, он пахал на хозяина, а у того, как я подозреваю, были связи в уголовном мире, хотя сам он был в нем мелкой сошкой. Мы с Энни были хорошими девочками, мама очень старалась, чтобы мы выглядели куколками, сама шила нам одежду, следила, чтобы наша обувь была целой, вкусно нас кормила. Хорошая была женщина, правда, невзирая ни на что, очень для нас старалась. А вот отец… Этот был совсем другого поля ягода.

Она смотрит на проволочные корзины с хлебом, ползущие над нашими головами, и некоторое время молчит. То ли она воскрешает в памяти воспоминания, то ли подыскивает правильные слова. Я подбираю крошки от пирога и жду.

– В сущности, наш отец был тираном. Он тиранил маму, а когда мы подросли, стал тиранить нас.

– Как это? – спрашиваю я, не подумав.

Урсула раздражена тем, что я ее перебила. Очевидно, она собирается поведать мне всю историю в своем темпе.

– Простите, – бормочу я, решив больше не мешать ей рассказывать.

– Он распускал руки. В этом нет ничего необычного, многие мужчины так делают. После работы он ходил в паб, особенно после удачных ставок на скачках, напивался там, тащился домой и принимался колотить мать. Она умела приводить его в чувство – пришлось научиться. К его возвращению она старалась приготовить для него еду и уложить или по крайней мере утихомирить нас. Если у нее были опасения, что он будет особенно буйствовать, то она скрывалась от него. Не уходила из дому – нас нельзя было на него оставить, – а пряталась наверху к его приходу или забивалась в постель. Но иногда ей все равно от него доставалось. Мы с Энни лежали на одной кровати тихо как мышки, надеясь, что он забудет о нашем существовании. Мы слышали, как он возвращается и как мама с ним разговаривает – у нее был особенный, звонкий такой голос, когда она чувствовала опасность. Бывало, он кричал, а она рыдала. Это было безобразно, порой просто невыносимо.

Она опять умолкает. Ее кожа кажется серой, морщины многочисленнее и глубже, чем раньше. Видно, что ей больно все это мне рассказывать, и мне ее почти жалко.

– Хочу еще кофе, – резко произносит она. – Тебе тоже?

Ей нужен перерыв, нужно собраться с силами, прежде чем продолжить. Я киваю и смотрю, как она идет мелкими шажками вниз, к прилавку.

Вернувшись, она осторожно ставит на стол чашки, опускает голову. Ерошит пальцами свои короткие волосы. Ее руки похожи на мои: тонкие пальцы с заметными венами. Не поднимая головы, она продолжает свой рассказ:

– В общем, так мы трое и жили: ползали по дому, стараясь не привлекать его внимания и не нарушать порядка, чтобы его не бесить. Иногда я мечтала, как мы – я, мама и Энни – от него сбежим: соберем вещи и поселимся там, где ему нас не найти. Но это были семидесятые годы. Нам было некуда идти. Мама не зарабатывала на фабрике достаточно, чтобы нам хватило, даже если бы мы нашли, где жить. Мы с Энни шептались по углам, чем займемся, когда окончим школу. Мы мечтали пойти работать и вместе снимать квартиру…

Какое-то мгновение она выглядит почти мечтательной, но быстро щурится. Линия ее губ твердеет.

– Но все вышло не так.

Сказав это, она делает глубокий вдох и справляется с гневом, грозившим ею овладеть.

– Не помню, чтобы я сильно переживала за мать, все мои мысли были о себе и Энни. Я считала, что мать сама виновата в том, что вышла за отца. Не наша вина, что она так плохо разбиралась в людях, но последствия пришлось разгребать нам. Помню, как он впервые сделал мне больно…

Можно подумать, что рядом с ней нет меня, что она говорит сама с собой, ни на кого не глядя. Я замерла, почти перестала дышать.

– Он отшвырнул меня к стене кухни и сломал мне ключицу. Мать просто на это смотрела. Энни младше меня, и тем не менее она попыталась его оттащить и заработала фонарь под глазом, а мама… Она стояла и ждала, когда это кончится. Я ей этого так и не простила.

В кафе все время заходят люди, но столики вокруг нас остаются пустыми, как будто все понимают, что нам нужно пространство. Урсула продолжает:

– Это было не просто насилие. Он был мерзавцем, любителем доминировать и манипулировать. Вечно нам твердил, какие мы никчемные. Сыпал бранью, как другие – шутками. Мы всегда были плохими: некрасивыми, толстыми, болтливыми, мы его разоряли – он всегда находил, за что нас отругать. Но у меня была Энни, а у нее я. Мы объясняли друг дружке, что он несет чушь, что не надо обращать на него внимания. Но мать он этим страшно мучил. Год за годом она становилась все меньше, ей все хуже удавалось ему сопротивляться. Она переставала прятаться к его приходу, словно бросала ему вызов: ударь меня! Как будто считала, что заслужила побои. А потом Аннелиз познакомилась с твоим отцом.

Голос Урсулы меняется. Губы сжимаются, морщины вокруг них становятся глубже. Она назвала мою мать «Аннелиз», раньше я этого имени не слышала. Мне хочется расспросить ее об этом, но я боюсь ее перебить, вдруг она умолкнет.

– Он, твой папаша, был настоящей находкой, – продолжает она тихо. – Он был старше Энни на восемь-девять лет. Уж такой искушенный! Просто пускал пыль в глаза, но я не удивлена, что она им увлеклась. У него была хорошая работа, он сорил деньгами, водил Энни на танцы, а когда заходил за ней, флиртовал с нашей матерью. Она улыбалась и советовала ему не дурачиться, но было видно, что ей это нравится. Он даже умудрился поладить с нашим папашей, они часто ходили вдвоем пить пиво.

Это звучит как сказочный роман: Прекрасный Принц прискакал на белом коне, чтобы спасти мою мать от беды, но я вижу по выражению лица Урсулы, что она думает иначе. Я внимательно за ней слежу, она говорит быстро, почти не делая пауз, чтобы отдышаться. Можно подумать, что ей надо выговориться, покончить со всем этим как можно быстрее. Я не шевелюсь, я вся внимание, стараюсь запомнить каждое слово. Догадываюсь, что повторять она не станет.

– А потом он сделал ей предложение, – говорит Урсула. – Это было неправильно, ей было тогда девятнадцать лет, а мне уже двадцать два, я должна была первой вылететь из родительского гнезда, но нет, моя младшая сестренка меня опередила. Меня это взбесило: она меня бросала, пускала по ветру все наши планы. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что должна была поступить иначе. Она была слишком молода и неопытна, я должна была понять ее, позаботиться о ней, но нет, я не смогла ей простить, что она ушла от меня к нему. Теперь я этого стыжусь.

Я думаю о том, как мало знаю о своей тетке. У нас в доме ее имя никогда не произносилось. Мне известно о ее существовании только потому, что смутные воспоминания о ней сохранились у Майкла. Сейчас, слушая ее, я сопоставляю ее рассказ с тем, что уже знаю. Мне приходится за уши тащить себя обратно в настоящее, чтобы ничего не пропустить.

– Так или иначе, – продолжает Урсула, – она вышла замуж и родила твоего брата. Сначала она все воспринимала в розовом свете – не то чтобы я обращала на все это много внимания. Потом появилась ты. К тому времени я уже уехала, но, по рассказу матери, однажды Энни явилась к ней на порог с тобой на руках и с большой сумкой – это было все, что она смогла унести. Сказала, что ушла от вашего отца, что он дурно с ней обращается и что она к нему не вернется. Мать ужасно разозлилась, не впустила Энни в дом, а заставила ее стоять на пороге. Даже маленькую тебя у нее не взяла. Велела ей возвращаться откуда пришла, внушала, что замужняя женщина остается с мужем, что бы у них ни происходило. Наверное, воображала, что раз сама столько лет мирилась с нашим отцом, то и Энни сможет. Вот и все. Пришлось Энни вернуться к Джо. Вряд ли мать видела ее с тех пор.

Урсула жует нижнюю губу, делает пару глубоких вдохов. У меня в голове начинает складываться понятная последовательность событий, хотя смысла не прибавляется.

– Что ж… – произношу я медленно. – Это объясняет, почему мы никогда не видели ни вас, ни бабушек-дедушек. Но почему мама бросила нас с Майклом? Она ушла после измены отца?

Я не очень уверена в этой измене и спрашиваю наугад. У меня есть только одна половина переписки, спрятанная в коробке, но это единственное более-менее разумное объяснение разрыва.

– Ах… – Урсула по привычке болтает кофе в своей чашке. – Прелестная Тилли!

Тилли? «Т.»? Та самая «Т.» из любовных писем? С отчаянно бьющимся сердцем я жду от Урсулы объяснения. Чтобы не хлопнуться от волнения в обморок, я делаю такой глубокий вдох, что чувствую собственные легкие.