Это возвращает меня к все той же проблеме. Все тот же замкнутый круг. Как насчет нас с Майклом? Она была нашей матерью, на ней лежала ответственность. Только потому, что жизнь не соответствовала ее мечтам, она не должна была нас бросать. От этой мысли меня разбирает злость, которую трудно обуздать.

– Но она нас бросила! Бросила меня, двухлетнюю, с человеком, который, как она знала, был далек от совершенства, даром что был моим отцом. Как она посмела вот так удрать и не предпринять потом попыток хотя бы с нами увидеться? Коробка открыток – хороша замена материнству, замена целой жизни!

Урсула кладет жилистую ладонь на лацкан моего пальто, и я впервые вижу на ее лице некое подобие участия.

– Она не только не могла вас забрать, она даже видеться с вами не могла.

У меня голова идет кругом.

– То есть как это не могла? Еще как могла! Но сознательно не стала. Умчалась за лучшей жизнью и не оглянулась.

– Нет, Кара, ты ошибаешься. Как только она сообщила вашему отцу о Тилли, он побежал к своим юристам и добился судебного решения. Суд запретил вашей матери к вам приближаться.

Это уже слишком, столько мне не потянуть. Я больше не знаю, что думать. К горлу подступает тошнота, я судорожно глотаю. Речь Урсулы становится ласковее.

– Мать вас не бросала. Да, у нее случилось увлечение, да, она ушла от вашего отца, но она собиралась забрать вас с собой. Не забывай, что это были восьмидесятые годы. Как будто не так уж давно, но на культурном уровне это как другая планета. Тогда только-только начинали понимать, что такое СПИД. Люди были напуганы. Гомофобия была в разгаре, и направлена она была не только против мужчин-геев. Две мамаши в семье? Вы шутите! Ты не представляешь, как тогда такое шокировало. Люди не сомневались, что для воспитания детей, особенно мальчиков, обязательно требуется мужская ролевая модель. Так думали, конечно, не все, но многие. Вашему отцу только и нужно было, что найти старомодного судью-мужчину и убедить его, что неверная жена-лесбиянка – негодная мать. Невелика трудность.

– Разве она не могла обжаловать это решение?

– Как? У нее не было денег, а Тилли хотела вашу мать, а не тебя и Майкла. Она не собиралась оплачивать Энни дорогостоящую тяжбу. И потом, Энни переживала, как это скажется на вас. Конечно, такие разбирательства проводятся на закрытом заседании, но здесь женщина сбежала с другой женщиной, бросив детей… Газеты не упустили бы такую скандальную тему. Она боялась сделать что-то, что только ухудшит ситуацию, и решила, что самое лучшее – это подчиниться запрету и позволить вашему отцу вас растить. Она знала, что вы будете в безопасности, что он о вас позаботится. Она думала, что у нее нет выбора, но это, конечно, разбило ей сердце.

Мое головокружение усиливается. Значит, во всем виноват отец, это он лишил нас матери, а потом постарался, чтобы она не смогла вернуться.

– Где же она сейчас?! – почти кричу я.

Урсула качает головой.

– Честно? Понятия не имею. Мы разошлись после ее замужества, а когда она приехала сюда, я не скрывала от нее, как отношусь к Тилли. После ее отъезда мы потеряли связь. С тех пор я ничего о ней не слышала.

– А как насчет того, чтобы попробовать связаться со мной и с Майклом? – выпаливаю я, обращая свой гнев на единственную доступную мишень.

– Чего ради? – холодно парирует Урсула. – Что бы я могла сделать? Это была не моя война.

– Вас не волновало, как мы живем?

– Твой отец – не чудовище, Кара. Не чета моему. Он делал то, что считал наилучшим для вас троих. Думаю, он действительно любил Энни. Просто растерялся, когда все это на него обрушилось. Может, пойти на попятный ему не дала гордыня? Кто знает… Так или иначе, он четко дал понять, что намерен справляться сам. Когда умерла наша мать, я написала ему об этом, но он не ответил. Я решила, что без меня вам будет лучше.

Мне трудно все это понять. Я не ожидала услышать такое, меня переполняют противоречивые чувства, и справиться с ними превыше моих сил. Я сижу неподвижно и молчу.

– Давай пройдемся, – предлагает Урсула, вставая и обхватывая себя тощими руками. – Смерть как холодно!

Я не могу просто остаться сидеть, поэтому иду за ней. После вынужденной пробежки она немного прихрамывает. Наверное, в ее возрасте ей непривычно бегать по улицам. Мы подходим к берегу под самым мостом. Мой взгляд привлекает какое-то движение, и я вглядываюсь в воду. Вот опять! Сначала это похоже на прыгающий на волнах бурый шар, но, приглядевшись, я вижу уходящую под воду гладкую спину.

– Тюлень? – спрашиваю я.

Урсула смотрит туда, куда я тычу пальцем, но уже поздно.

– Наверное, морской лев, – говорит она. – В заливе их полно.

Я всего раз видела морского льва в аквапарке: он показывал фокусы и получал в награду рыбешек. Увидеть его здесь, в природе, – совсем другое дело. Я не свожу с воды глаз, но морской лев больше не желает показываться. Оглянувшись, я вижу, что Урсула уже бредет обратно по дорожке, по которой мы сюда пришли. Я бегу за ней вдогонку.

– Извини, что вчера у нас не сложился разговор, – говорит она, не отрывая взгляда от горизонта. – Я рада, что ты приехала в такую даль, чтобы меня найти. Честно, рада. Наверное, надо было самой постараться тебя отыскать… – Она смущенно умолкает, поворачивается и внимательно на меня смотрит. – Вижу, мы с тобой кое в чем похожи.

Я думаю о том, что у нас похожи кисти рук, осанка. Потом меня посещает новая мысль.

– Я ходила в художественную школу, – говорю я. – Прямо как вы. Изучала, правда, не живопись, а ткани, но все-таки что-то такое, наверное, у Кемпов в крови. Отец, тот даже кисть не может толком держать.

– Теперь ты создаешь свадебные платья? – спрашивает она. – Расскажи, как ты к этому пришла.

Мы медленно возвращаемся в город, я увлеченно рассказываю о своих занятиях. Спрашиваю ее о картинах, о первом успехе, о том, над чем она работает сейчас.

– Давно вы выставляетесь в этой галерее?

– Уже целую вечность! – отвечает она. – Там меня хорошо знают, знают, как я работаю. Принимают мои… – Она хмыкает. – Мои антисоциальные наклонности.

– Письмо, которое я от вас получила, – это было нечто! Я чуть с ума не сошла. На самом деле вы ничего, если лучше с вами познакомиться.

Она легонько хлопает меня по плечу:

– Репутация, знаешь ли… Приходится соответствовать. Они так ко мне добры! Скайлер – просто прелесть. Всегда находит место для моих работ. Как только у меня появляется новая вещь, она торопится ее выставить.

Выражение ее лица меняется, на нем появляется сожаление.

– Только теперь это случается все реже. Я уже не работаю так, как раньше, нет прежнего подъема. Раньше меня подпитывал гнев, но постепенно я как-то смягчилась…

Она смотрит на меня с искренней мольбой:

– Только никому не говори!

Я готова ей поверить, но она улыбается, и я понимаю, что это была шутка.

– Если серьезно, то сейчас я действительно работаю меньше, но это потому, что у меня новый замысел, а он требует раздумий. Не хочу писать на скорую руку. Не то моя публика огорчится.

Ветер крепнет, я уже продрогла.

– Даже не верится, что уже завтра мне улетать домой, – сознаюсь я.

– А мне не верится, что ты прилетела с другого полушария всего на два дня, – подхватывает Урсула.

– Мне было совестно оставлять отца. Не люблю надолго отлучаться, вдруг что-то пойдет не так…

– Ты же не оставила его одного?

– Как можно! Хотя интересно было бы попробовать… Нет, у нас надежная сиделка. Она ловко с ним управляется и при этом само спокойствие. Они вроде бы хорошо ладят – в той степени, в какой он теперь вообще может с кем-нибудь поладить.

– Твой брат тоже помогает?

Это правильный вопрос, только мне кажется, что теперь уже она выуживает из меня сведения. Обычно я уклоняюсь от ответов на такие прямые вопросы о нашей частной жизни, но она со мной откровенна, и я обязана отвечать тем же.

– Майкл и отец не ладят. Так было всегда. Никогда не могли найти общий язык.

– Слишком похожи друг на друга? – хитро спрашивает Урсула.

– А вот и нет! Майкл – антипод отца.

Я думаю о Майкле, о Мэриэнн, об их красивом доме, об их милых дочерях. Потом вспоминаю, как Майкл относился ко мне в последнее время: пренебрегал, отказывался помочь, войти в положение. Возможно, Урсула ближе к истине, чем я готова признаться самой себе.

– Ну, может, самую малость, – уступаю я. – Но между ними всегда, с самого детства, чувствовалось напряжение.

– Возможно, он помнит больше, чем соглашается рассказать? – предполагает она.

Это никогда не приходило мне в голову. Я всегда завидовала Майклу, его воспоминаниям, ведь у меня их не было, а он мог лелеять свои. Вдруг я ошибалась? Помню его ответ на мой вопрос об Урсуле: «Ты многого не знаешь, Кара». Что он имел в виду? Он помнил Тилли. Может быть, он знал о судебном запрете? Это может многое объяснить.

– Майкл ушел из дома, как только окончил школу, – продолжаю я. – Уехал учиться в университет и больше не возвращался. Он живет в Лондоне, работает юристом. Женат. Две дочери. Он счастлив.

Урсула смотрит на меня и корчит гримасу.

– Ты не возражаешь против того, что он взвалил на тебя уход за отцом?

Я размышляю над ее вопросом.

– Нет, не возражаю. Кто-то должен взять это на себя. Я не замужем, по-прежнему живу в отцовском доме. Теперь, думаю, это фактически мой дом. У меня своя мастерская, все, что мне нужно. Это очень удобно. Нас все устраивает. Наверное, было бы по-другому, если бы я кого-то встретила. Но пока что…