– Отведу тебя к фонтану Треви, – обещает Тилли с торжествующим видом. Энни никак не реагирует, и она хмурится. – Ты что, не знаешь, что это? Помнишь фильм «Три монеты в фонтане»?
Энни смотрит на нее как баран на новые ворота. Тилли качает головой и ласково улыбается.
– Фрэнк Синатра! Тоже нет? Что у тебя было за детство, милая? По традиции надо бросить в фонтан монетку, тогда мы обязательно вернемся в Рим.
Сейчас Энни не уверена, что захочет сюда опять. Слишком грязно, пованивает, да и жара. Но Тилли она этого не скажет. Она тащится за подругой, шагающей по улице так, словно здесь родилась. Ее внимание привлекает врезанный в стену магазинчик с открытками на прикрученных к деревянным ставням хлипких держателях. Она колеблется. Тилли рассердится – ну и пусть.
– Можно мне денег на открытку и марку? – просит она. – Пожалуйста.
Тилли недовольно пыхтит.
– Опять? – Она лезет в сумочку на поясе, приобретенную после инцидента в Пизе, достает две бумажки в тысячу итальянских лир и машет ими Энни, как будто подманивает официантку в стриптиз-клубе.
Энни переходит с деньгами через узкую улочку. Ведет пальцем по открыткам, останавливается на одной – репродукции смутно знакомой картины: обнаженный мужчина почти соприкасается пальцами с другим мужчиной в тоге.
– Ишь ты! – говорит Тилли у нее за спиной. – Это «Сотворение Адама». Отведу тебя туда завтра. Нельзя уехать из Рима, не увидев Сикстинскую капеллу.
Энни налюбовалась церквями на всю предстоящую жизнь, ей уже неинтересно. И она не уверена, что открытка с полностью обнаженным мужчиной – это прилично. Поэтому она выбирает другую, с замысловатым белым фасадом, который стерегут нагие статуи. Неужели все здесь наплевали на одежду?
– Он самый, – почтительно произносит Тилли, обдавая дыханием ее шею. – Фонтан Треви!
Присмотревшись, Энни видит на открытке воду. Самого фонтана не разглядеть. Она несет открытку в кассу, маленькой морщинистой женщине во всем черном, и показывает жестом, что ей нужна марка. Женщина сама наклеивает марку на открытку.
На улице Тилли берет Энни под руку, прижимается к ней и легонько чмокает в щеку.
– Ну, ты счастлива, милая?
Энни колеблется всего секунду. Но и этого оказывается много. Тилли отстраняется и корчит гримасу.
– Иногда я не понимаю, зачем ты вообще со мной поехала. Если ты так страдаешь, то вернись домой, и дело с концом. Я тебя не держу.
– Ничего подобного, – возражает Энни, – мне все нравится, ты же знаешь. Просто тяжело без…
У нее глаза на мокром месте, в горле ком. Нет смысла втолковывать Тилли, что она чувствует. Прежние ее попытки ничего не дали. Она засовывает открытку поглубже в сумочку, чтобы Тилли не увидела, что она написала, и опять не заладила свое, делает глубокий вдох и изображает счастливую улыбку.
– Ну, и где этот фонтан?
Тилли тут же перестает злиться.
– Если мне не изменяет память, нам туда… – И она увлекает Энни за собой.
Энни покорно стучит каблучками. Конечно, Тилли не права: ей нет пути назад. Джо постарался, чтобы она никогда не смогла вернуться.
43
43
Я возвращаюсь в отель и проверяю свой телефон. Бет прислала сообщение. Я тороплюсь его открыть.
«Привет, этот миссис Джексон! (Чудно это читать?) Я вернулась!!!
Свадебное путешествие было роскошное! Отель, пляж, еда – все великолепно. Уже завидуешь? Но хватит обо мне и моей идеальной жизни:) Как ты встретила Рождество и Новый год? Есть новости? Не терпится с тобой увидеться. Не хочешь встретиться? Б.».
Новости? Знать бы, с чего начать… Я быстро набираю ответ:
«Привет. Рада за тебя. Я тоже соскучилась. Я в Сан-Франциско! Это долгая история. Послезавтра буду дома, тогда все расскажу. Есть кое-что и в личном плане. Столько всего произошло! Жду не дождусь встречи. К.».
Я мысленно улыбаюсь, представляя, как Бет читает это и силится понять, что со мной происходило в ее отсутствие. Неведение ее убьет.
Я просматриваю остальные сообщения. От одного из них у меня радостно трепещет сердце: Симеон! Мой палец зависает над экраном, прежде чем кликнуть, но я пересиливаю себя и делаю это.
«Кара-Любимая. Интересуюсь, как у тебя дела с твоей новой тетушкой. Может, расскажешь мне за рюмкой или за ужином? С.».
Он настойчив, этого у него не отнять. Я думаю о нем – но недолго: сейчас мне не до него, и потом, я же знаю, что не подхожу ему. Такой прекрасный мужчина, как Симеон, заслуживает гораздо большего, чем могу ему дать я. Лучше игнорировать его, и пускай то, что между нами есть, постепенно сойдет на нет. История показывает, что мои попытки поддерживать отношения никогда не приводят ни к чему хорошему. Не выходит у меня близко подпускать людей: рано или поздно они обнаруживают дыру в том месте, где должно располагаться мое сердце. Поэтому для нас обоих лучше, если я самоустранюсь, пока нам обоим не стало больно. Лучше немного помучиться сейчас, чем терзаться потом, когда все пойдет вразнос.
Я через силу печатаю короткий ответ: обещаю с ним связаться, когда вернусь. Сможет ли он прочесть между строк «прощай»?
Позже, подъезжая на такси к дому Урсулы, я опять стараюсь перестать думать о Симеоне. Дом выглядит бесхитростно: приземистый, с плоской крышей, с большими квадратными окнами, выкрашен в цвет оружейной стали; может, при дневном свете он выглядел бы приятнее. Я стучу в дверь и поздно спохватываюсь, что надо было бы принести бутылку вина или цветы… Слышу шаги на металлической лестнице, дверь открывается, передо мной Скайлер. Она тут же кидается мне на шею и крепко обнимает.
– Кара! – радостно кричит она мне в волосы. – Мы кузины! Невероятно! Радость-то какая! Будем подругами неразлейвода. Знаю, что будем!
Проходит вечность, прежде чем она выпускает меня из объятий.
– Входи!
Внутри дом устроен шиворот-навыворот: общие комнаты расположены наверху – полагаю, ради видов из окон. Скайлер ведет меня вверх по стальной лестнице, я поднимаюсь, слушая собственные гулкие шаги. На стенах картины, но я пока не вижу характерных красных работ Урсулы. Одна абстрактная картина – в более мягкой манере, ярче, чем у нее, без темных углов и яростных мазков. Не та ли это новая работа, о которой она рассказывала? Я улавливаю слабый запах скипидара.
Наверху Скайлер приглашает меня в гостиную – двухцветную комнату с огромным окном во всю стену, почти без мебели, только с двумя диванами и хромированным кофейным столиком. На одном диване полулежит с бокалом вина в руке Урсула. Она кивает мне, но не пытается встать. Скайлер, запыхавшаяся от бега вверх по лестнице, хлопочет: спешит забрать у меня пальто, что-нибудь мне налить, намерена провести для меня экскурсию по дому.
– Ради бога, Скайлер! – вмешивается Урсула. – Успокойся. Ты прямо как неуемный щенок! Дай Каре опомниться. Налей ей выпить. Входи, Кара, садись.
Она не подбирает ноги, чтобы меня пропустить, поэтому я опускаюсь на другой диван, на самый уголок. От тепла нашей встречи этим утром ничего, кажется, не осталось, и я опять настораживаюсь, готовясь за себя постоять в случае чего.
Слышу, как Скайлер откупоривает на кухне бутылку. Урсула молчит и наблюдает за мной прищуренными глазами. Я облегченно выдыхаю, когда Скайлер прибегает с подносом, заставленным бутылками и бокалами. Здесь же мисочка с фисташками.
– Не знаю, что ты любишь, поэтому принесла и белое, и красное вино. Еще у нас есть пиво и содовая. Скажи, что тебе налить. Чем закусить тоже принесла. У тебя, случайно, нет аллергии на орехи? Могу унести.
Я мотаю головой и улыбаюсь Скайлер:
– Никакой аллергии! Мне, пожалуй, белого вина. Благодарю.
– Наслаждаюсь твоим британским акцентом, – говорит она, наливая всем по большому бокалу. – Звучит по-королевски! Все британцы такие?
– Перестань, Скайлер. – Урсула морщится, но не сердится. – Тебе ли не привыкнуть к британскому акценту?
– Ты не в счет, мама, – машет рукой Скайлер. – Я сразу поняла, что ты пришла не просто так. – Она не глядит на мать и обращается только ко мне. – Стоило тебе войти в галерею, как я навострила уши. Хотя тогда не знала, конечно, что мы кузины. Просто почувствовала, что между нами есть какая-то связь.
– Боже правый! – стонет Урсула. – Ты, наконец, замолчишь?
Но мне тоже не до Урсулы.
– Я знаю, о чем ты, – говорю я. – Я почувствовала, что мы бы подружились, если бы представился хоть малюсенький шанс.
– Видишь! – Скайлер торжествующе смотрит на мать. – Кара тоже это уловила. Не все такие антисоциальные затворники, как ты, мама.
Урсула пренебрежительно машет рукой.
– Думай что хочешь, – говорит она, закатывая глаза, но я замечаю на ее губах подобие улыбки.
– Она ведь… – Скайлер указывает кивком на мать, – она запретила мне говорить тебе, кто я такая, хотя я сразу это поняла, как только ты сказала, что она твоя тетя.
Я вопросительно смотрю на Урсулу.
– Почему? Вы меня стыдились?
– Нет. – Она так медлит с ответом, что у меня крепнет уверенность, что я попала в точку. – Мне нужно было навести порядок в своих мыслях, прежде чем мы начнем игру в счастливую семейку. Ты познакомилась со Скайлер. Для меня и это перебор.
Мне хочется спросить, что в этом дурного, почему ее коробит от разговоров обо мне и о том, откуда я приехала, но я чувствую, что в этом нет смысла. Насколько я успела разобраться в Урсуле, она все делает по-своему, в своем темпе.