– Неужели?
– Да, известны истории проявления спонтанного гения, но катализатором подобного служит не потеря рассудка, а снятие ограничений, присущих здоровому человеку. Юсефсон – художник, который в какой-то мере выиграл от своей болезни, а Оскар Гиббс
Чад округлил глаза, уставившись на следующую картину. Прямо по центру было изображено большое металлическое ведро, блестящие бока которого отражали окружающее пространство: стены бревенчатого дома, стол на толстых ножках, кружевные салфетки и предметы кухонной утвари. В ведре виднелись отсеченные человеческие конечности. Мужские, женские и даже детские: ноги и руки, собранные в ужасающий букет, отливали мертвенной бледностью, связки жил и кровеносных сосудов, венчавшие каждую конечность, напоминали вырванный с корнем пучок электрических кабелей. Чад разглядел волоски и подавил отвращение, заметив на пятке грубую мозоль, из надтреснутой верхушки которой наружу проступила прозрачная капелька лимфатической жидкости, воссозданная с помощью цинковых белил.
– Какая страшная картина! – вырвался у Чада невольный возглас.
– Фрагментарность объектов – один из признаков расстройств шизофренического спектра.
– У Оскара шизофрения?
– И не надейтесь! – Она шутливо погрозила пальцем. – Вы услышите от меня только то, что вам положено знать, а диагнозы моих пациентов не входят в этот список. Могу лишь предположить, что мы видим эмоциональный процесс – вероятно, здесь он отрефлексировал смысл неволи, самовольного заключения.
– Еще бы! Провести сорок лет в психиатрической лечебнице!
– Оскар хорошо себя чувствует. Лучше, чем в те годы, когда меня только назначили его лечащим врачом. Время идет ему на пользу, как бы странно это ни звучало.
Арлин предложила Чаду присесть, и они расположились на небольшой кушетке у стены, откуда открывался хороший обзор на экспозицию.
– Когда я пришла в Бетлем, меня заинтересовал случай Оскара. К тому времени его врач, доктор Марш, оставил попытки ему помочь, и до сих пор Оскар считается труднокурабельным пациентом. Я общалась с его отцом, когда он еще был жив, он до конца дней не терял надежды на исцеление сына.
Чад удрученно вздохнул:
– Я не могу понять. Торп говорил, и вы подтверждаете, что Оскар Гиббс нездоров. Но разве тот, кто не осознает себя, может писать с подобной осознанностью? Я видел другие его работы, мне показалось, что его воображение и мастерство вполне здравы.
– Пациенты редко осознают масштаб собственной патологии, это правда. Но самовыражение – это их способ коммуникации, универсальный язык, с помощью которого они общаются с окружающим миром, говоря больше, чем способны вербально. А в случае с Оскаром к тому же и единственный.
– Неужели он и вправду за все годы не проронил ни слова?
Арлин кивнула.
– А другие пациенты, с ними он тоже не общается?
– Принадлежность к этому миру не обнаруживает невидимой связи между его обитателями. Каждый пациент живет в собственной вселенной, и доступа туда посторонним нет. Однако… – Она сделала паузу, приложив палец к губам, как бы предостерегая себя от поспешно сделанных заключений. – Должна отметить, что, хотя реципиенты нечасто общаются между собой, все же они проявляют бóльшую открытость себе подобным. Не в случае с Оскаром, но все же… Врач для пациента как сигнальный маячок, возвещающий о последующем стрессе: прием лекарств, изматывающие разговоры, чрезмерно близкий контакт, процедуры. Пациенты не любят всего этого, хоть и считается, что белый халат их успокаивает. Но вот рядом с другими пациентами они иные. За многие годы наблюдения я пришла к выводу, что каким-то внутренним чутьем они безошибочно определяют своих и чужих.
– Каким образом?
– С точки зрения науки этому есть объяснение. При депрессии, например, меняется химический состав организма, от кожи начинает исходить специфический запах, который невозможно уловить, если не встречал его раньше. Да и в целом могу отметить, что есть нечто общее у людей с психическими расстройствами. Некий особый блеск в глазах, напряжение, скрытое в уголках губ. Это похоже на трепещущий нерв, улавливающий сигналы, схожие с его собственными. – По лицу Арлин пробежала зловещая тень. Она повернулась к Чаду и понизила голос: – Знаете ли вы, например, почему некоторые пациенты вращают глазами и озираются?
Чад помотал головой.
– Они следят за теми, кого мы с вами не видим. За существами, внешний вид которых нам не вообразить. Прислушиваются к голосам, которые вам не услышать. Эти воображаемые чудовища для них так реальны, что за ними необходимо постоянно наблюдать, чтобы не пропустить их нападение. Вам когда-нибудь снились кошмары? Вы бродили по нескончаемой лестнице, которая никуда не ведет? Стояли на краю пропасти и знали, что через секунду полетите вниз со страшным криком? Понаблюдайте в следующий раз за глазами пациента – вы уже не сможете смотреть на мир иначе.
Чад нервно сглотнул, вспомнив о пугающих сновидениях, которые ему довелось испытать всего несколько раз в жизни и после которых он просыпался в поту и с бешено стучащим сердцем. Неужели так выглядит мир, о котором говорит Арлин? Он зябко поежился.
– Хотите избавиться от меня, хорошенько напугав перед началом работы? – Он попытался засмеяться.
– Я помогаю вам адаптироваться, и только. – Тон ее тотчас изменился. – Вы должны понимать особенности их поведения, чтобы не растеряться, когда станете их свидетелем. Оскар Гиббс, как и другие пациенты, делится с нами пережитым опытом, рассказывает с помощью картин то, через что ему приходится проходить, и судя по тому, что мы видим, он в аду, и если и не горит заживо, то сгорает, бесконечно тлеет, как подожженная ивовая ветвь, распаляемая потоками воздуха. Подумайте, что все это – не что иное, как бесконечная мука. Вообразите, чего страшитесь больше: крысы, откусившей мочку вашего уха, или змеи, заползшей в желудок и отложившей там яйца. А теперь представьте, что вы переживаете это каждый день, в одиночестве, в непроницаемом укрытии своей черепной коробки, и нет рядом существа, способного облегчить этот кошмар. Хорошо, если найдется врач, которому хватит навыков войти с пациентом в аффективный резонанс, грамотно провести être fou avec eux – разделить помешательство, погрузиться в психотический опыт вместе с несчастным. А если нет? Что, если нет поблизости спасителя, в чьих руках заветный ключ, способный отпереть темницу и освободить пленника? К счастью, этот ключ имеется. – Арлин лучезарно улыбнулась. – Он есть у меня. И скоро появится в ваших руках. Он укажет символы, которые вы научитесь читать. И тогда, как и я, вы тоже научитесь
Глава 6
Глава 6
Безумие – это смысл, разбитый вдребезги.
Мишель Фуко
На следующий день Чада переполняло воодушевление. Он ни минуты не сомневался в правильности решения приехать в Бетлем, так как чувствовал, что найдет здесь то, чего жаждал. И встреча с Арлин в галерее укрепила его во мнении, что все идет по плану.
По пути на завтрак он то и дело возвращался мыслями к увиденным работам и удовлетворенно кивал: да, эти картины – именно то, что нужно, в них содержится в избытке то, чего не хватает Чаду, – свобода. Парадокс, но болезнь, превратившая пациентов в узников собственного разума, высвободила нечто иное, до сих пор непостижимое для Чада. Арлин сказала, что не все картины в галерее принадлежат кисти профессиональных художников, но все они несли в себе потрясающую экспрессию, которой не обладают многие именитые мастера. Как же так? Ничего не зная об искусстве, пациенты Бетлема тем не менее способны создавать его! Казалось, им доступно уникальное знание, которое и движет искусство вперед, – отсутствие самоограничений и страха.
Чад в задумчивости шагал по дорожке к кафетерию, утренняя роса сверкала в солнечных лучах, от земли шел пар, в воздухе разливалось утреннее тепло. Где-то вдалеке слышался автомобильный гул, и это показалось Чаду удивительным. Он провел здесь всего сутки, но шум внешнего мира теперь поразил его. Сложно было вообразить, что всего в паре сотен метров отсюда бежит асфальтовым полотном дорога, а по ней мчатся машины, в которых сидят люди, и день их, в котором найдется место для забот и приятных мелочей, только начинается. Тогда как в Бетлеме время неспешно плывет, а для тех, кто заперт внутри, – и вовсе не двигается.
Чад сбавил шаг, поправил шляпу, чтобы яркие лучи не слепили глаза, и отдался плавному ходу невидимого потока, под действием которого текла здешняя жизнь. Признаться, он позабыл, что такое свобода, он давно разучился видеть мир в его истинном свете. Позволил рутине завладеть сердцем, превратил рисование в работу и утратил удовольствие, обычно сопровождавшее любимое занятие. Он экономил себя и был буквально парализован страхом ошибиться. Да, пожалуй, никогда прежде он так не боялся провала, как теперь, в дни, когда для этого, казалось, было самое неподходящее время. Где смелость, которой он прежде обладал и которая так восхищала его однокурсников и учителей в первые годы учебы? Где честность, страсть, где, в конце концов, гнев, это топливо неудачников, спасительный удар в солнечное сплетение, возвращавший веру в свои силы? Чад стал жалким и трусливым. Но когда? Что произошло с ним и его жаждой творить?