После истечения испытательного срока ему был предоставлен доступ в некоторые больничные корпуса, и, посещая их, Чад приобрел привычки, которые помогли ему лучше понять устройство клиники и особенности пациентов. Ему нравилось наблюдать за тем, как они проводят время в общем зале, общаются, играют в незамысловатые игры и принимают лекарства. Назначенные препараты выдавал Фил, медбрат с крепкой мускулатурой и ангельским терпением. Чад нередко находил удобное местечко у стойки для раздачи медикаментов и смотрел, как ловко тот открывает крошечные пластиковые контейнеры и собирает горстку капсул. Капсулы высыпались в бумажный стаканчик, который затем вручался пациенту под внимательным взглядом медбрата. Много раз Чад видел, как капризничали пациенты, пытаясь избежать неприятной обязанности. Те из них, что лечились от обсессивно-компульсивных расстройств, нервничали и тянули время, проделывая свои ритуалы. Страдавшие от бреда преследования вели себя категоричнее: они вообще отказывались принимать таблетки, воображая, что Фил перепутал лекарства или вовсе желал их отравить. В такие минуты тот не жалел времени на мягкие, но настойчивые уговоры.

– Вы не можете просто заставить их? – спросил однажды Чад.

– Разумеется, нет, – улыбнувшись и для верности оглянувшись, ответил Фил. – Только они не должны знать об этом.

Пациенты содержались в порядке и неукоснительной дисциплине, это стало очевидным, как только Чад ближе познакомился с устоями Бетлема и его обитателями. Строгий регламент предварял каждое перемещение: из отделения в отделение они препровождались под надзором врача, санитара или интерна; любое нарушение правил или эксцесс, как, например, приступ агрессии или эпизод непослушания, учитывались и заносились в журнал. Каждая дверь отпиралась санитаром и им же запиралась, несколько человек постоянно дежурили в общем зале. Во внутреннем дворе, где пациенты прогуливались или сидели на лавочках, также не обходилось без внимательного взгляда специалиста, в роли которого зачастую выступали и сами врачи, наблюдавшие за подопечными из профессионального интереса.

Завтрак, обед и ужин шли в строго установленное время, и все пациенты, вне зависимости от личных предпочтений, были обязаны явиться и отсидеть положенное на прием пищи время. Случались, конечно, и неприятности: в один из дней Чад стал свидетелем жуткой сцены, когда один из обедающих попытался вонзить другому в глаз вилку. Крик поднялся невообразимый, виновника быстро увели из столовой, а его жертву, не на шутку испугавшуюся, успокаивали следующие десять минут не только врачи, но и пациенты.

В целом Чад был доволен местом, в котором жил и работал. Ему нравилась доброта врачей и их участие в жизни пациентов, он с удовольствием отмечал и перенимал трудолюбие обслуживающего персонала, терпение, с которым они слушали бессвязные речи подопечных, то, как внимательно анализировали изменения в их поведении. Некоторые пациенты не выносили громких звуков, любое колебание воздуха нервировало их; на эти случаи в Бетлеме имелось решение – отдельная, уютно меблированная палата на одного, в которую перемещали подопечного, даря ему благословенную тишину. Впрочем, на срок не более часа, потому что как громкий шум, так и долгая изолированность одинаково неблагоприятно воздействовали на прогресс.

Постепенно первое впечатление, вызванное гнетущим страхом неизвестности, сменилось на непоколебимую уверенность в том, что любое из ряда вон выходящее событие предусмотрено и имеет разработанный протокол реагирования. И если пришлось бы выбрать слово, наиболее точно характеризующее устройство Бетлема, без сомнений, этим словом стало бы «дисциплина». Именно она помогала держать психическое состояние пациентов в относительной норме, она делала их пребывание в изоляции от мира понятным, предсказуемым и оттого менее травмирующим.

За несколько уроков Чад сблизился со своими учениками и теперь не терзался смущением, как прежде. Поэтому, в один из дней увидев во дворе Мэри, сидевшую на лавочке с планшетом с бумагой и кистью в руках, Чад поспешил к ней. Она выглядела умиротворенной и сосредоточенной, ее выразительный профиль сегодня показался Чаду особенно мягким, виной тому было освещение, обрамлявшее знакомую фигуру и придававшее ей сходство с романтической героиней. Чад подумал, что Мэри, наверное, сложно проводить дни вот так, в изоляции, без друзей и близких, быть предоставленной одним лишь мыслям и однообразному досугу. Что ж, он здесь – и попытается исправить это.

Пару минут он наблюдал, не решаясь окликнуть ее, но Мэри, почувствовав присутствие, сама вскинула голову и просияла, увидев его.

– Я кое-что принес, – произнес Чад, приблизившись. Бросив взгляд на планшет, он с удовлетворением убедился, что и в этот раз Мэри не изменила себе: ее картина была неотличима от предыдущих. Чад ощутил укол нетерпения: его сюрприз непременно удастся, стоило ли сомневаться!

Он полез в сумку и вытащил небольшой, скрученный в рулон лист.

Он не предупредил ее о том, что готовился показать. Это был эксперимент, который он спланировал накануне, когда тщетно пытался выдавить из себя толику вдохновения, чтобы направить его на автопортрет. В тот миг Чад вдруг подумал: а почему бы не создать что-то иное, не попытаться расширить границы творческого потенциала – и принести тем самым пользу? С этими мыслями он принялся за работу и быстро написал вариацию пейзажа Мэри: залитую солнцем лужайку, идущую под наклоном к темному озеру, и изгиб тропинки, лучистые облака и россыпь полевых цветов в руках у маленькой девочки. Он тщательно изобразил по памяти и лодку, но сдвинул ее от берега ближе к центру водоема и переместил в нее все семейство, включая собаку. Ему пришлось повозиться с пропорциями, так как у Мэри лодка оказалась меньше по размеру, а теперь, когда в нее рукой Чада были усажены трое, да еще и животное, она должна была стать достаточно вместительной. Получившаяся картина удивила его самого. Это был знакомый пейзаж, но теперь он являл собой более яркий отголосок оригинального сюжета. В его глазах этот поступок отдавал дань уважения Мэри, служил оммажем ее творчеству. Со стороны Чада это была попытка стать сопричастным тому, что волновало ее сбитое с верного пути сердце. Он ведь тоже художник и даст понять Мэри, что разделяет ее увлеченность. Да, он не может помочь всем бетлемцам, но одной…

– Вот, посмотрите, я написал это для вас.

С торжественным видом он развернул лист бумаги и склонил голову, стараясь не слишком выдать предвкушения. Он редко делал подарки и забыл, насколько приятным бывает чувство нетерпеливого ожидания чужой радости. Мэри отложила планшет и с улыбкой взглянула на подарок, а затем протянула руку, чтобы взять его. Все еще улыбаясь, она принялась рассматривать картину, глаза ее при этом удивленно блуждали, брови то взлетали вверх, то сбегали к переносице, словно Мэри пыталась определить, нравится ей картина или нет. Чад не отрываясь смотрел в это переменчивое лицо, отливающее нежным перламутром, по которому, как рябь от внезапно налетевшего ветра, вдруг побежали тревожные всполохи. Отчего-то сконфуженный, он замер и задержал взгляд на приоткрытых губах Мэри. Они образовали что-то похожее на искривленную букву «о», но ни единого звука не донеслось при этом до Чада; все, что он слышал, – лишь щебетание птиц, укрывшихся в кронах деревьев, да отдаленный звук посуды, собираемой в кампусе после обеда. Не в силах объяснить странную реакцию, Чад окончательно растерялся.

– Вам не нравится?

Мэри часто заморгала, сухие губы еще больше вытянулись, собираясь, по-видимому, что-то произнести, но вместо этого горло ее непроизвольно сжалось. Из него вырвалось некое подобие крика, стиснутого путами горловой щели настолько, что он был едва различим. Трясущимися руками она отбросила от себя бумагу и, дрожа, застыла в немой неподвижности, уставившись на свои руки, словно картина Чада безнадежно перепачкала ей пальцы. Черты лица исказились, сделав его похожим на оплывшую восковую свечу, кожа побелела, а на щеках вспыхнули два алых пятнышка. Мэри будто настигло страшное потрясение, но чем оно было вызвано, Чад не мог понять. Неужели во всем виноват его подарок? А может, картина и ни при чем и приступ случился из-за внутренних процессов, связанных с болезнью? Грудь Мэри вздымалась в бесплодной попытке захватить воздух, она начала задыхаться, а затем, вдруг выйдя из оцепенения, вскинула кверху руки и принялась размахивать ими над головой, словно отбиваясь от полчища невидимых пчел. Чад отпрянул в страхе.

– Что с вами? – вскрикнул он, пораженный. – Мэри, что я сделал?

Она не отвечала. Крылья ее носа побелели, зрачки превратились в две напряженные точки. Чад протянул руку, чтобы дотронуться до ее плеча, но это было ошибкой. Мэри тотчас вскочила на ноги, возбужденная и рассвирепевшая, и в один прыжок очутилась возле Чада. Она вцепилась ему в горло, без сомнения, желая задушить. В глазах ее плескалась ярость, от прежней кротости не осталось и следа, в это мгновение ею правил звериный инстинкт, подчинивший себе тело пациентки. Шатаясь, Чад попятился, но споткнулся и едва не упал. Припав на одно колено, он пытался отцепить от себя Мэри и в то же время подняться на ноги. Но она не сдавалась, вопя и скаля зубы, все больше наваливалась на Чада, пока он окончательно не потерял опору и не рухнул на землю. Тогда она, наконец, разжала пальцы и принялась вопить, колотя его по голове и ушам, пытаясь нанести как можно больше травм.