Чад напряг зрение, готовый наткнуться взглядом на какую-нибудь зловещую деталь, несущую отпечаток болезни, скрытый символ, зашифрованный в водной глади или ветвях опушенного листвой дерева. Но все было ясно, он видел лишь то, что предстало его взору: светлые, чистые цвета, правильные пропорции. Это был уравновешенный, идиллический рисунок; Чад отметил прозрачность воздуха и точность форм, ощутил покой и жизнерадостность каждой детали. Если внутри этой женщины и обитали монстры, то либо она не желала их обнаруживать, либо находилась на пути к выздоровлению. И хотя Чад впервые в жизни видел Мэри, он вдруг ощутил, как сердце его забилось от нечаянной радости. Нет сомнений, что она профессиональная художница, привыкшая быть за кадром и писать семью с натуры. Так легко представить ее за этюдником погожим летним днем, а вечером – в окружении домочадцев, заботливо нарезающую овощи к ужину; весь ее облик был пропитан домашним уютом и теплом. И пусть залитая солнцем студия меньше всего напоминала больницу, все же Мэри было здесь не место. «От ее кожи не должен исходить этот неприятный запах лекарств, – подумал Чад. – Она не должна сидеть за общим столом с другими пациентами, это несправедливо!» Но Мэри была здесь, а это означало, что, несмотря на видимое благополучие, в душе у нее все же произошли или происходили изменения. Словно прочитав его мысли, Мэри обернулась, и ее длинные темные волосы рассыпались по плечам. Она застенчиво улыбнулась и подвинула рисунок ближе к краю стола, чтобы Чад смог получше рассмотреть его.

– Красиво. – Он по-отечески кивнул, подумав, что лучше сразу дать понять, что, несмотря на возраст, способен держаться как профессионал.

Лицо Мэри осветилось радостью, щеки порозовели.

– Я почти закончила. – Голос у нее оказался тихим и бархатистым. – Осталось только немного поработать с травой. – Она вновь обернулась к столу и внимательно посмотрела на картину. – Только мне кажется, я что-то упустила, никак не могу понять, что именно. – В задумчивости она прикусила нижнюю губу. – Как думаете, стоит начать заново?

– Начать заново?

– Да, это ведь акварель, ее сложно исправлять.

– Кажется, картина и так хороша, я бы не стал менять ее. Но если вы недовольны, я сейчас принесу еще бумаги.

Чад без труда нашел на полке стопку чистой акварельной бумаги, достал шероховатый лист того же размера, а затем помог Мэри заменить предыдущий на новый.

– Эту я могу подарить вам. – Она протянула Чаду готовую работу и указала на маленькую фигурку животного. – Вы любите собак? Его зовут Честер, он утонул в прошлом году. Выпрыгнул из лодки, но не сумел доплыть до берега. Я рисую по памяти. Так получается ярче, чем с натуры. Но почему-то Честер выходит не похожим на себя, как будто я раз за разом рисую чужую собаку. – Она осторожно улыбнулась, скорее себе, чем Чаду. – Возьмите, мне будет приятно.

Чад поблагодарил и, принимая подарок, вдруг услышал чей-то сдавленный смех. Он повернул голову и увидел сидящую через стул от Мэри девушку, на вид не старше пятнадцати. В широко расставленных глазах блуждал огонек, бóльшую часть лица, обнажая ряд мелких зубов, занимала дурашливая улыбка, в уголках губ Чад заметил подсохшие ранки.

– Она всегда рисует одно и то же. – Голос у девушки оказался на удивление высоким. – Каждый день одно и то же. Одно и то же, – повторила она нараспев.

– Что с того, Эвет? – мягко отозвалась Мэри. – Каждый делает то, что у него получается лучше всего.

– Лучше всего… – передразнила Эвет. – Идите лучше посмотрите, что у меня. – Она помахала Чаду и принялась выкручивать пухлые пальцы, сопровождая каждое движение смешливой гримасой.

Не выпуская рисунок Мэри из рук, он подошел к Эвет. От нетерпения та запрыгала на месте, Чад едва мог сосредоточиться, чтобы рассмотреть то, что она нарисовала. Наконец он взглянул на большой альбомный лист, который девушка повернула к нему.

В первое мгновение работа неприятно поразила Чада: она походила на рисунок ребенка, только научившегося держать в руках кисть. Мужчина, изображенный на портрете, был лишен всяческой гармонии: короткие, непропорциональные с туловищем ноги, пальцы были спаяны и напоминали клешни краба, лицо казалось плоским, а черты его – примитивными. Это был пример наивного искусства, причем далеко не самый удачный, и Чаду захотелось взять в руки кисть и указать на ошибки, но он вовремя спохватился и вспомнил, для чего находился здесь. И тут же, как по волшебству, фокус его внимания сменился, и он увидел картину Эвет другими глазами: сочность черного, который редко кладут в чистом виде, вдруг изумила его, а уверенность, с которой была выполнена белая борода, напоминавшая взбесившееся облако, заставила улыбнуться. Красный свитер на мужчине выглядел как созвездие геометрических фигур: большого квадрата и двух длинных прямоугольников на месте рук. Совершенно точно Эвет не владела даже базовыми художественными навыками, ни о какой технике не могло быть и речи, ни одну часть картины даже отдаленно нельзя было назвать живописной, но отчего-то именно подкупающая безыскусность вызывала желание безотрывно рассматривать ее.

Чад едва удержался от добродушного смеха, разглядывая грубо обведенные черным глаза с жирными кляксами зрачков – удивительно, насколько свободно Эвет трактовала понятие достоверности, как представляла себе и изображала такую сложную конструкцию, как человеческое тело. Пока Чад тратил часы на наброски, зарисовки и планирование, тщательно готовил подмалевки, добивался максимальной анатомической точности при изображении живых объектов, не спал ночами, обдумывая, как придать облику характерность, гнался за реализмом и выразительностью, искал способ придать взгляду живость, избавить фигуру от статичности, Эвет просто рисовала так, как ей того хотелось. Это было потрясающе!

– Кто это? – спросил Чад.

– Вам нравится? – ответила она, распахнув глаза.

– Да, очень. Это кто-то, кого вы знаете?

Она закивала, глядя на него с выражением неистового веселья, словно задумала какую-то шалость и вот-вот приведет ее в исполнение. В груди у нее клокотал смех, который она едва сдерживала, – казалось, Эвет одновременно одолевало несколько сильнейших импульсов и она застряла между ними, то вскидывая кверху руки, то роняя их на колени, то хватаясь за бумагу, то прижимая ладонь ко рту.

Чад сдержанно похвалил девушку и уже собирался отойти от ее места, чтобы ознакомиться с работами других учеников, но невольно вздрогнул, увидев маленькую подпись в нижнем углу рисунка. Он попытался сохранить беспечный вид, но был не в силах оторвать взгляд от имени, которое предстало его глазам, имени, которым он грезил долгие дни и ночи, боялся произносить вслух, чтобы тоска недостижимого не увлекла его, именем, которое мечтал произнести, глядя в глаза его обладателю.

– «Оскар»? – прошептал он так тихо, что только Эвет, кажется, и сумела расслышать. – Оскар Гиббс? – повторил он одними губами и осторожно коснулся рисунка, будто опасаясь, что от неосторожного движения тот превратится в пепел.

На секунду Эвет замерла и склонила голову, словно прислушиваясь к отдаленному шуму. Затем выражение ее лица сменилось беспокойной озадаченностью, и прежде чем Чад успел остановить ее, она схватила со стола рисунок и принялась рвать его на кусочки.

– Нет, нет, Эвет! – вскрикнул Чад. Он попытался выхватить обрывки из цепких рук, но она опередила его, навалившись на стол всем корпусом и прижав собой разрозненные фрагменты. Чад застыл в растерянности. На Эвет что-то нашло: она принялась мычать и бить руками по столу, от ее резких движений стол пошатнулся и стакан с водой, которым пользовалась Мэри, упал. Зеленовато-бурая вода потекла по поверхности, задевая художественные принадлежности учеников, однако Мэри продолжала рисовать как ни в чем не бывало.

Тут Чад заметил, что один из обрывков рисунка Эвет все же не удержала. Кусочек ярко-красного цвета, изображавший свитер, спланировал под стол, и Чаду удалось незаметно наклониться и спрятать его в карман до того, как поднялась суматоха и Арлин подбежала к ним. Резким тоном она приказала Чаду отойти, затем отодвинула соседний стул, чтобы создать пространство для маневра, потому что Эвет, распластавшись на столе, принялась брыкаться, пытаясь отогнать от себя врача. На шум прибежала медсестра, вдвоем они заставили Эвет подняться и, невзирая на яростное сопротивление, вывели из комнаты. Еще пару минут Чад слышал в коридоре вопли и громкое шарканье ног, потом стало тихо.

Чад был потрясен этой непродолжительной вспышкой, отчаянно пытаясь сообразить, что могло вызвать ее. Он лишь задал вопрос, произнес имя Оскара, но то, как отреагировала на него Эвет, было необъяснимо. Ощущая вину за произошедшее, он перевел взгляд на класс. Мэри меняла воду в стакане, Марк, худощавый парнишка лет двадцати, испуганно озирался, женщина в кресле-каталке рисовала, не отрывая глаз от холста. Льюис, крупный мужчина в тесной одежде, монотонно покачивался взад и вперед. Приглядевшись, Чад заметил, что его массивный подбородок дрожал.

Очевидно, обстоятельства требовали, чтобы он произнес хоть что-нибудь, успокоил этих людей, объяснил, что инцидент незначителен и не несет угрозы. Но пока он размышлял и искал нужные слова, вернулась Арлин. На ходу поправляя волосы, стараясь унять неровное дыхание и охладить пестроту обычно бледных, а теперь пылающих щек, она оценила напряженность, царящую в студии, и ободряюще похлопала Чада по плечу. Затем повернулась к Льюису – похоже, его состояние она заметила еще с порога. Склонившись к уху пациента, о чем-то неслышно спросила его и, дождавшись одобрительного кивка, помогла встать. Льюис показался Чаду великаном, расправившим плечи в пещере троллей: он будто целиком состоял из мышц, однако держался сущим ребенком: застенчиво глядя исподлобья, испуганно тянул плечи вниз, как если бы стыдился своего роста и размера. Он позволил Арлин проводить себя до выхода и покинул класс, напоследок боязливо оглянувшись.