– Вам это нравится? – спросила она, показывая пастельный рисунок – изображение танцовщицы с шарфом. – А это? – Арлекин в ярком костюме с геометрическим узором. – И это? – Мужчина и женщина, сидящие на скамье, прислонившись друг к другу. – Они вот-вот поцелуются, – сказала Ирен. – Я нарисовала эту картину в 1919 году. И назвала ее «Влюбленные».
Без сомнения, там были изображены Ирен и Пабло.
– За два года до того, как он начал свою картину, – продолжала Ирен. – Моя была первой, однако все знают его работу, а не мою. Мир несправедлив к художницам.
Я выбрала полтора десятка ее работ, которые показались мне самыми лучшими, и мы договорились, что, как только я получу добро от Рида, она организует профессиональную фотосъемку и пришлет мне снимки.
– Он не знает, что вы собираетесь писать обо мне? – она поставила на место последний холст и нахмурилась.
– Еще нет, – призналась я. – Но я в любом случае напишу о вас.
Неделю спустя я возвращалась на самолете в Нью-Йорк, желая попасть домой и нервничая перед встречей с двумя мужчинами, с которыми мне предстояло объясниться. С тремя, если считать Рида. Если дела с ним не сложатся, то останется лишь разобраться с моим будущим и найти способ заработка. Вот и все!
Я прошла по нескольким тропам, где ступали ноги моей матери, и узнала многое из истории ее жизни, которая теперь стала и моей. С прошлым было покончено. Будущее разворачивалось впереди. И я не представляла иного будущего, кроме того, которое разделю с моим ребенком. Ему понадобится все, что я смогу дать: вся защита, советы и наставления, которые я получила от своей матери.
24 Алана
24
Алана
Мы с Уильямом встретились в ресторане у Агостино. Как обычно, я пришла раньше, а он опоздал, поэтому я могла видеть, как Уильям проходит по наполненному залу – этот красивый честолюбивый мужчина, которому не суждено стать моим мужем. Тот самый официант, который обслуживал нас в прошлый раз, когда разговор закончился катастрофой, отодвинул стул для Уильяма и выпрямился, с тревогой ожидая повторения.
– Путешествие пошло тебе на пользу, – сказал Уильям, опустившись напротив. – Ты выглядишь великолепно!
Он выглядел разочарованным, как будто мой цветущий вид был несправедливостью по отношению к нему и я должна была выглядеть несчастной и тоскующей по его обществу. Обручальное кольцо лежало на столе рядом со стаканом воды – перед ним. Официант заметил это одновременно с Уильямом и опасливо попятился.
– Что это значит? – нахмурился Уильям.
Хорошо, обойдемся без предварительных любезностей. Прямо к делу.
– Я не могу выйти за тебя замуж, – сообщила я.
Уильям прикоснулся к кольцу, откинулся на спинку стула и защитным жестом сложил руки на груди.
– Я думал, ты любишь меня, – сказал он.
– И я тоже. Но, Уильям, нам нужны разные вещи. Мы по-разному представляем будущее. И я изменилась.
– Это из-за моих деловых отношений с «Современным искусством»? Если для тебя это так много значит, я их расторгну. Между нами говоря, я полагаю, что это все равно была бы никчемная сделка. – Он нетерпеливо подозвал официанта, отошедшего в другую часть зала. – Мне мартини, – сказал он. – А тебе?
– Воду.
Мы ждали, пока принесут напитки, даже не глядя друг на друга.
– Ну хорошо, – сказал он, сделав большой глоток мартини. – Почему? Алана, как следует подумай перед ответом, потому что мое терпение имеет пределы. Ты изменилась. Каким образом?
– Я беременна. – Я решила сказать ему об этом сразу, поскольку у нас хватало общих друзей, и лучше бы он услышал об этом от меня, прежде чем моя беременность станет очевидной.
Уильям нахмурился и задумчиво постучал пальцами по столу.
– Мне кажется, это превосходный повод для замужества, а не для отмены бракосочетания. Это несколько раньше, чем я планировал, но тем не менее…
Он был умным человеком. Я тихо ждала. Когда до него дошла правда, он приподнялся со стула, а потом опустился обратно.
– Не мой ребенок, – сказал он.
– Нет, не твой.
Он побелел, потом покраснел. Поднял руку, как будто собирался ударить меня. Этого не произошло, но я все равно оцепенела. Несколько минут мы молчали. Когда он снова взглянул на меня, в его глазах была ненависть.
Перед уходом Уильям прихватил кольцо с бриллиантом и не заплатил за мартини, предоставив мне оплату счета. Отчасти я даже жалела, что он забрал кольцо. Я могла бы его заложить: мне нужны были деньги.
И мне хотелось, чтобы мы оставались друзьями. Но это не входило в его планы, а Уильям не любил менять свои планы и опасался любых перемен. Я сидела за столом, слушая отголоски от грохота захлопнутой двери к надежности и безопасности, обещанной Уильямом.
Неужели я начала это путешествие лишь три месяца назад? Я отправилась разыскивать Сару Мерфи, о существовании которой узнала из газетной вырезки, оставленной в книге матери. У меня был план, у меня был жених, у меня были жизненные цели… У меня было ощущение, что будущее предопределено и я могу заглянуть за его горизонт.
Теперь горизонт моего планирования ограничивался несколькими часами.
Но я обнаружила самое важное – возможность. Я вспомнила о словах Пикассо, услышанных в его студии, когда держала в руках керамический кувшин с нарисованным женским лицом; по его словам, эта вещь далась ему с трудом. «Смысл жизни в том, чтобы найти свой дар», – сказал он. «Это значит, что ты должна продолжать поиски», – подумала я.
Я выждала еще две недели, прежде чем позвонить Джеку, каждый день подвергая испытанию мою потребность, мое желание увидеть его. Для меня это будет точкой невозврата, а не перемены мнения, как было между мной и Уильямом. Я отвлекалась на работу, на дневные грезы – и ждала. Я дочиста выскоблила квартиру, впервые обратив внимание на острые углы, которые могли бы травмировать маленького ребенка, плохо закрепленные предметы, которые могли упасть на него, и половики, на которых он мог поскользнуться. Я нашла небольшую редакторскую подработку, чтобы поддержать себя на плаву, пока дописываю статью о Пикассо.
Когда я все-таки позвонила Джеку – а мое желание услышать его голос стало таким же сильным, как потребность в пище, – мне показалось, что он обижен.
– Почему ты не звонила раньше? – На заднем плане я слышала знакомые звуки: музыку из бара, звяканье тарелок. – Я хочу встретиться с тобой, – сказал он, не дожидаясь ответа.
– Хорошо. Потому что я должна тебе кое-что сказать.
В тот же вечер он приехал на Манхэттен, бегом поднялся ко мне в квартиру и забарабанил в дверь.
– Алана! – кричал он из коридора, разбудив меня и соседей. – Алана, пусти меня!
Я открыла дверь, и мы долго стояли обнявшись и укачивая друг друга. Он целовал мою макушку, а я вдыхала запахи дыма и мужского лосьона от его пиджака.
– Думаешь, будет девочка? – спросил он, когда мы вошли в квартиру и устроились на старом диване с ситцевой обивкой.
– Думаю, да. Каждый раз, когда я вижу что-то розовое в витрине магазина, то останавливаюсь посмотреть. Моя мать говорила, что со мной у нее было то же самое.
Он остался на выходные, и мы проводили долгие дни в постели, обсуждая планы и мечты, но потом ему все же пришлось вернуться в отель. Мы сошлись на том, что какое-то время он будет ездить туда и обратно, по возможности оставаясь в моей квартире и при необходимости возвращаясь к себе.
Когда я получила замечания Рида к моей статье и стала работать над новой версией, это можно было делать где угодно. Но сначала мы съездили в Национальную галерею в Вашингтоне, где я своими глазами увидела картину Пикассо «Влюбленные», написанную летом 1923 года.
Сначала картина была продана самим Пикассо, без посредника, Хойти Уиборг – сестре Сары Мерфи – лишь через несколько месяцев после завершения работы над ней. Хойти перепродала ее богатому коллекционеру, который затем преподнес полотно в дар Национальной галерее. Я гадала, мог ли Пикассо продать картину в приступе раздражения, чтобы избавиться от воспоминаний о Саре после того, как она покончила с их романом. Он сказал Ирен, что она послужила прообразом для этой работы, но теперь, глядя на «Влюбленных», я думала о том, что Пикассо воспользовался образом нежных любовников для выражения своих чувств сразу к нескольким женщинам, а не к одной.
– Она похожа на тебя, – прошептал Джек, обняв меня за плечи.
– Нет, – сказала я. – Это моя мать, Анна-Мартина.
* * *
Я стала толстой, неуклюжей, плаксивой и слишком чувствительной. Мне хотелось, чтобы мать была рядом. Беременность оказалась нелегкой. Тошнота по утрам только усиливалась, как и ломота в суставах, и мне какое-то время было трудно удержать в себе любую пищу. Я скорее теряла, чем набирала вес. Джек кормил меня молочными коктейлями из нового блендера, купленного для его кухни в отеле, массировал мою ноющую спину и распухшие ноги.
Мы проводили часы в полной тишине, просто обнимая друг друга, исполненные благоговейного страха перед будущим, которое нашло нас. Никто из нас не предвидел такого будущего, но оно наступило, и я чувствовала себя огромной, как дом для ребенка от мужчины, о котором ничего не знала еще несколько месяцев назад. А Джек беспокоился о будущем, о деньгах, об электропроводке в отеле, о разболтанной лестничной ступеньке, которую следовало заменить, о выщербленных перилах: «Что, если она упадет? Что, если она будет жевать старые обои? Что, если…»