Сначала пряные запахи блюд, готовившихся на кухне, вызывали у меня тошноту, но на следующий день я привыкла и к ним. В сущности, я ожидала их, поскольку члены семьи предложили мне присоединиться к их столу и разделить с ними трапезу – кускус и баранину, тушенную с кориандром и тмином.
Я стала довольно эмоциональной – мадам Роза предупреждала меня об этом – в результате беременности и гормонов, поэтому когда мадам Насри спросила о цели моего приезда во Францию, разразилась слезами. Похоже, у меня выдался год слез: сначала из-за смерти матери, а теперь – из-за будущего ребенка.
Мадам Насри тоже заплакала из сочувствия ко мне, вытирая лицо уголком передника, покрытого желтыми пятнами от куркумы.
– Жизнь очень тяжела, – простонала она. – Я согласна. Но и хороша, да? Очень хороша.
– Да, очень хороша, – согласилась я.
В отличие от мадам Розы, имевшей шпионскую склонность вытягивать из собеседника все секреты и намерения, мадам Насри не задавала вопросов и не искала ответов. Если я плакала, она плакала вместе со мной, а потом возвращалась на кухню. Если я смеялась, она тоже – а потом возвращалась на кухню. Если мадам Роза заполняла нашу короткую дружбу женской болтовней, то мадам Насри предпочитала молчание.
– Она готовит целыми днями, – сказал мне Самир, один из ее сыновей. – Она из Магриба, маленького поселка на краю пустыни. Там, в Магрибе, французы плохо обращались с ее близкими.
Самир, высокий симпатичный юноша с волнистыми черными волосами и такими же темными пронизывающими глазами, как у Пикассо, приближался к тридцатилетию и еще не женился, о чем его мать часто упоминала за столом. Но у Самира были другие планы. Он объяснил их мне, когда пришел в мою комнату, чтобы починить заевшее окно. Он работал помощником официанта в ресторане «Максим» еще с довоенных времен и во время войны, когда ему приходилось убирать за немецкими офицерами, которые практически захватили это место. Он жил с родителями в силу традиции, но и потому, что экономил деньги и собирался открыть собственный ресторан.
– Когда-нибудь, если мама доживет, она будет работать у меня, – сказал он. – В моем ресторане.
Его мать заглянула в комнату, чтобы проверить, как продвигается работа с окном. И, подозреваю, чтобы убедиться, что мы ведем себя прилично. В отличие от мадам Розы, мадам Насри считала подозрительным, что я путешествую одна.
– Готовить в ресторане? Никогда! – заявила она. – Чтобы парижане потешались над моей едой? Ха! Достаточно того, что они останавливают меня на улице и регулярно требуют предъявить медицинскую карточку. Они хотят убедиться, что я не болею туберкулезом и что мои документы в порядке. Готовить для них? Нет! А ты женишься, Самир, и заведешь детей. Я буду готовить для них.
Самир скорчил гримасу за ее спиной и еще раз толкнул упрямую раму ладонью. Окно скользнуло вверх, и порыв ветерка быстро освежил маленькую комнату. Мистраль не последовал за мной из Прованса, но в Париже имелись собственные осенние ветры, которые могли бы посоперничать с ним. И сегодня городской ветер принес запахи хлебных дрожжей и автомобильных выхлопов. От последнего мне снова стало нехорошо, и я опустилась на кровать, глядя в потолок: это была еще одна рекомендация мадам Розы на случай тошноты.
– Хорошо, Самир, – сказала его мать, обеспокоенно взглянув на меня. – Теперь спускайся вниз.
Ее ударение на слове «мадемуазель» было достаточно явным, и Самир сконфуженно кивнул. Мадам Насри снова посмотрела на меня с нескрываемым подозрением. Она догадалась о причине моей тошноты и не одобрила это обстоятельство. Мадемуазель… Незамужняя женщина.
* * *
Ирен Лагю согласилась встретиться со мной в кафе «Флора», а не у себя дома на бульваре Монтеня.
– У нее есть чрезвычайно любопытная служанка, – сообщила мадам Роза, когда договорилась о месте и времени нашей встречи, организовав все из крошечного кабинета в своем пансионе в Антибе.
– Лучше всего встретиться в публичном месте, где вы сможете говорить свободно. Ирен приведет подругу, которая знает английский и поможет вам. Ваш французский… – Она помедлила, не желая обидеть меня, но в данном случае сравнение было заслуженным: – Вы говорите по-французски, как ребенок. Если не хуже.
Ирен собиралась приколоть к плащу красную гвоздику, чтобы я могла ее опознать. Но в цветке не было надобности. В половине третьего, когда она зашла в многолюдное кафе (на полчаса позже оговоренного), я мгновенно определила ее по ореолу черных кудрявых волос и прямому, уверенному взгляду. Ей было шестьдесят, но она оставалась красавицей с лицом античной римлянки, какое можно видеть на музейных фресках и статуях.
Было ясно, почему молодой Пикассо сразу же в нее влюбился. Кроме поразительной внешности, в том, как ее длинная стройная шея поддерживала эту скульптурную голову с грузом волос, чувствовалась огромная сила. Она читалась в смелом взгляде ее темных глаз. Я испытала ревность, но не из-за себя, а из-за матери, которая стала любовницей Пикассо уже после, а может быть – и во время его долгого романа с Ирен.
Считалось, что «Влюбленные» были портретом Ирен, и сходство было очевидным, но Пикассо изменил ее энергию, забрал ее силу и смелость, превратив их в нечто более кроткое и менее уверенное. На картине ее необузданные черные волосы были покрыты шарфом, она застенчиво смотрела в сторону. Он приручил ее – по меньшей мере, на холсте.
Живая Ирен Лагю, постаревшая, но все еще прекрасная, помедлила у входа в кафе, озираясь. Она быстро нашла меня, сидевшую за столиком у стены. По соседству расположились влюбленная пара и шумная семья из пяти человек – они отмечали день рождения одного из детей.
Подруга, которую Ирен привела с собой, была старше, выше и проще одета; ее седые волосы были собраны в плотный узел на затылке. Она следовала за Лагю в покровительственной манере, иногда прикасаясь к ее плечу и направляя через лабиринт столов и стульев.
– Нет, так не пойдет, – сказала Ирен, подойдя к моему столику.
Она метнула ледяной взгляд в сторону шумной семьи и махнула рукой официанту в белом фартуке, который тут же к ней поспешил.
– Туда, – она указала на угловой стол, где только что закончила ланч большая компания. Это был стол на шестерых, а не на троих, и я ожидала, что официант откажет. Но этого не произошло. Поклонившись, он очистил стол за считаные секунды и накрыл его на троих.
– Меня здесь знают, – сказала Ирен, выбравшая стул между мной и своей спутницей – на углу. – Здесь уважают художников. Вы Алана Олсен? Та, кого прислала Роза?
Она прищурилась и внимательно присмотрелась ко мне. Подалась ближе, потом отодвинулась, изучая меня под разными углами.
– Ваше лицо выглядит знакомым… – сообщила она после того, как заказала кофе с коньяком. – Почему?
Я не ожидала. От Пабло – да, потому что он был близко знаком с моей матерью и видел ее шрамы, о которых не знала даже я, ее дочь. Но Ирен? Должно быть, они провели вместе лишь несколько минут, когда художница приехала на юг Франции и позировала в студии Пикассо тем летом.
– Вы могли видеть мою мать, – ответила я. – Тридцать лет назад. В Антибе, в гостинице мсье Селла.
– Ах! Та самая горничная, из-за которой произошли неприятности?
– Неприятности?
Ирен и ее спутница обменялись быстрыми взглядами.
– Это моя подруга Таша. Она будет помогать в случае затруднений. Я только что спросила у нее, как сказать «
– Узнала недавно. Еще я узнала, что тем летом она была любовницей Пикассо. И она была не единственной женщиной, вызывавшей раздоры.
– Верно. Этот мужчина – настоящий волокита, – сказала Ирен с необыкновенной нежностью в голосе. А затем снова жестко взглянула на меня. – Я его обожаю! Но пришло время… – Она снова быстро посоветовалась с Ташей. – Пришло время рационировать его, как сахар и мыло во время войны. Он подавляет своей личностью. И он не добрый человек.
Официант принес кофе и низко поклонился Ирен Лагю, словно королеве. Она проигнорировала его и продолжала смотреть на меня, размешивая два кубика сахара в своей чашке, а потом добавила третий, словно ради того, чтобы возместить лишения войны.
– Он знает? – спросила она, и в ее темных глазах вспыхнул озорной огонек. – Что вы его дочь? Да, я тоже это вижу.
– Вот как? – Откровенность и уверенность ее заявления изумили меня. – Я очень похожа на мать. Но теперь выяснилось, что похожа и на него.
Это было странное чувство: осознание того, что каждый раз, когда я смотрела в зеркало, то видела не только мать, но и его.
Я сделала глоток мятного чая.
– Не знаю. У меня не было возможности ему сказать. Я встретилась с ним в студии один раз, и мы побеседовали о керамике. После этого меня туда больше не пускали. А потом он уехал из Антиба и отправился в Ним, на корриду.
– Ба! Сезон корриды давно закончился. Он просто убежал! Или Жаклин, эта новая женщина, уволокла его с собой. Я слышала, что она воинственная баба. И ревнивая, как демон.