Мистраль продолжал бушевать, срывая черепицу с крыш и унося наволочки с бельевой веревки. Мой аппетит совершенно пропал, и однажды вечером после ужина, когда я заставила себя поесть жирное кассуле мадам Розы, мне стало плохо. Она нашла меня на тропинке возле поленницы для старомодной дровяной плиты, где я утирала рот и кашляла.

Какое-то время она смотрела на меня, а потом взяла за руку и отвела к крыльцу, где мы уселись в осенней прохладе.

– Не возражаете, если я закурю? – впервые спросила она. – Это вас не побеспокоит?

Кот вышел из своего тайника в кустах и с достоинством принял чесночную сардельку из рук мадам Розы. Я отвернулась, пока он ел.

Расстройство желудка продолжалось несколько дней и только усугубилось, когда я собрала свой чемодан и подготовилась к обратному перелету в Нью-Йорк с остановкой в Париже. Утром мадам Роза принесла мне завтрак в постель из-за моего плохого самочувствия. Она потрогала мой лоб: жара не было. Заглянула в глаза и не нашла лопнувших сосудов. Лишь тошнота и отсутствие аппетита…

– Ваш аппетит вернется, – провозгласила она. – Уже скоро. И вы будете есть за двоих.

– Что? – Я встревоженно выпрямилась. Нет, это невозможно! Правда, я…

– Да, это возможно.

Я задумалась. Месячные, приходившие с регулярностью часового механизма, сильно запаздывали. Моя грудь была чувствительна к прикосновениям. Я потрясенно откинулась на подушки, поняв, что беременна.

У меня не будет никакой свадьбы на Рождество! Церемония пройдет тихо и быстро, в городской ратуше. Уильям будет совсем не рад. Уильям…

– Ну? – спросила мадам Роза, все еще сидевшая на краю моей кровати. – Хорошая новость или нет?

Я уставилась на нее, лишившись дара речи. Она засмеялась.

– Ничего, вы привыкнете, – сказала она. – Мадемуазель, будет ли у ребенка отец?

– Думаю, да. Но…

Я посчитала месяцы, припоминая, когда мы с Уильямом в последний раз занимались любовью. Я была за городом, а когда вернулась на похороны матери, он слег с воспалением легких. А потом у него была деловая поездка. А потом были ссоры… Долгий период воздержанности… А потом – Джек. О господи! Что он подумает об этом? Джек, который был женат на Джанет…

– Ах, это проблема! – сказала мадам Роза, прочитавшая выражение моего лица. – Что же, слишком поздно беспокоиться. Что будет, то будет.

С этим мудрым напутствием она покинула меня, потрясенную и испуганную. Я приняла полусидячую позу, подсунув под спину подушку и положив руки на живот. Будущее настигло меня неожиданно. Оно поймало меня и притянуло к земле, как ребенок тянет и сворачивает веревку воздушного змея.

«Мама, – подумала я, – что мне теперь делать? Что сказать Дэвиду Риду, моему будущему работодателю?» Вопрос с постоянной работой закрыт, и мне очень повезет, если он решит пользоваться моими внештатными услугами. А что я скажу Джеку и Уильяму?

Все мои планы, вся моя работа – все пошло под откос.

И все же… Ребенок от Джека. Наш ребенок! Придется строить новые планы, искать другую работу. Я была испугана. Но за оболочкой страха и обещанием его победить таилось иное чувство. Я чувствовала себя неуязвимой создательницей чудес. Создательницей жизни.

Разумеется, мой живот был совершенно плоским, но я представляла, как он растет, разбухает и становится средоточием моей жизни, как я когда-то была средоточием жизни моей мамы. Я думала о том, как буду держать ребенка на руках – так делала моя мать – и петь ему песенки.

Я проспала не более двух часов и проснулась с улыбкой. «Мой маленький, – подумала я. – Я сделаю все, чтобы тебе было хорошо!»

Мадам Роза настояла на том, чтобы я задержалась в Антибе еще на два дня, пока не почувствую себя как следует отдохнувшей. Ее рекомендация и заминка на пути в Париж оказались кстати – пришла вторая телеграмма от Элен.

– Это хорошие новости. Хочу, чтобы они были хорошими, – сказала мадам Роза, вручая мне сложенный лист. – Молодых матерей защищают ангелы.

Новости и правда были хорошими. Очень хорошими! Элен телеграфировала из Нью-Йорка: «Гриппи освобожден. Все обвинения сняты. Исключен из черного списка. Имена не названы. До связи».

Гриппи не потерял свою должность в университете! И хотя подручные Маккарти уже знали, что я участвовала в маршах протеста, они не имели новой информации обо мне и не могли выдвинуть фальшивых обвинений.

Я надеялась, что, возможно, «красная угроза» начинает выдыхаться. Летом, когда Маккарти начал обвинять и допрашивать представителей вооруженных сил – настоящих патриотов, служивших своей стране, это вызвало его массовое осуждение. Общественное мнение стало склоняться против него. Он зашел слишком далеко. Какой бы ни была его истинная цель – создание диктатуры наподобие испанской или «очищение» Америки от всех, кто не разделял его взгляды и образ мыслей, – он потерпел неудачу.

Это было возвращение к здравому смыслу – признак того, что мы наконец залечили раны, оставленные войной. Тогда мы сражались и громили фашистов и нацистов в Европе, а теперь нанесли поражение будущим фашистам в собственной стране и могли вернуться к заботе о наших семьях, работать так хорошо, насколько это было в наших силах, и мечтать о лучшем будущем для свободной страны.

Вернулись к заботе о наших семьях. Я снова вспомнила о моем ребенке.

– Я была права? – спросила мадам Роза, стоявшая в дверях, пока я перечитывала телеграмму. – Хорошие новости?

– Очень! – Я сложила телеграмму и засунула ее между страницами блокнота с записками о Пабло Пикассо.

Было бы замечательно подойти к нему и сказать: «Смотри, твоя дочь снова в безопасности». Но я уже научилась защищать свои чувства от подобных мыслей. У него хватало детей. А у меня были отец Гарри и мать Марти. Я не нуждалась в Пабло, и мой ребенок не будет нуждаться в нем.

* * *

– Теперь вы отправитесь домой? – спросила мадам Роза в последний вечер моего пребывания в ее пансионе.

Она взялась за вязание, когда мы сидели на крыльце за вечерней беседой, потому что от дыма ее крепких сигарет «Голуаз» мне становилось плохо.

Кот украдкой вышел из кустов и сел у моих ног, вылизывая лапы.

– Да.

Обратно в Нью-Йорк, в мою маленькую квартирку. А потом… Что потом?

– Но сначала остановитесь в Париже, – добавила мадам.

– Да, я полечу оттуда. Хочу посмотреть на Эйфелеву башню.

– Конечно, если хотите! Но я подумала, что, возможно, вы захотите посетить мою подругу Ирен. Она согласилась.

– Вы говорили с ней?

Я ела рисовый пудинг – единственное блюдо, которое могла удержать в себе в тот день.

– Да, мы поговорили. И она будет очень рада, если вы напишете о ней. Хватит уже публикаций о мужчинах-художниках!

– Да, – согласилась я. – Хватит о мужчинах!

Мы посмеялись, а потом наступило дружелюбное молчание. Ветер стих. Ночь была спокойной, бархатистой и очень красивой, поэтому я могла представить мою мать, Ирен и Сару в прежние годы, наслаждавшихся ночным небом и привкусом соли в воздухе.

В конце концов, я все же встречусь с Ирен. И начну новую статью – ту, которую буду писать после завершения материала о Пикассо. Вот как устроено будущее: за одной надеждой приходит другая.

– Не забудьте взять побольше карандашей и бумаги, – сказала мадам Роза. – Моя Ирен любит поговорить!

* * *

Я приехала в Париж во вторник утром, растрепанная и усталая после ночного поезда. Моя сумочка разбухла от новой записной книжки и коробки карандашей. Мадам Роза рекомендовала отель на острове Ситэ.

– Он маленький и недорогой, – сказала она. – Там о вас позаботятся; они тоже мои друзья.

Я дотащила свой чемодан до метро, проехала несколько остановок, зевая на ходу, и вышла в северную прохладу под тусклым солнцем недалеко от Нотр-Дама.

Я плохо уживаюсь с религией. Мы с матерью не были атеистками, но и не ходили в церковь. Религия находилась за пределами нашей повседневной жизни. Но старинные серые башни собора и огромное круглое окно-розетка словно приглашали меня внутрь. Я зажгла несколько свечей: за мою мать, за моего ребенка и за себя. Потом, спотыкаясь на неровных булыжных мостовых, которые становились все более узкими, нашла отель. Выцветшая красновато-желтая краска, треснувшее окно на первом этаже, покоробившийся ящик для цветов с увядшей геранью на подоконнике… Первое впечатление не было воодушевляющим.

Отель находился под управлением алжирской семьи и располагался так далеко от популярных туристических маршрутов, как только было возможно. В приемной был лишь маленький стол, подвинутый к стене в узком холле, а единственным общим помещением являлась комната отдыха, используемая и членами семьи, и постояльцами. Лестница, ведущая к моему номеру на третьем этаже, была такой узкой, что я могла прикоснуться к обеим стенам одновременно. Кровать была похожа на армейскую койку, а уборная находилась этажом ниже.

Но у меня был вид на Нотр-Дам и каштан, пусть и с облетевшей листвой: его ветви приветливо постукивали в окно. Напротив отеля располагался детский сад, поэтому улица дважды в день заполнялась детьми и их матерями, которые приходили и уходили. Я решила немного изучить их, когда поняла, что абсолютно ничего не знаю о детях. Это была хорошая комната для грез наяву и построения новых планов.