– Он хороший, как всегда, – обиженно настаивала официантка. Но тут ветер подхватил и унес газету, оставленную одним из посетителей. – О-ля-ля! – пробормотала она, устремившись вслед за сорвавшейся со стола белой салфеткой. Та покатилась по улице, словно увлекаемая невидимой рукой.
Я оттолкнула чашку одной рукой, а другой вцепилась в свой шарф – ветер пытался залепить тканью мои глаза и рот, как будто шарф работы Марти старался одновременно утихомирить и временно ослепить меня.
«Хватит прошлого! – услышала я материнский голос в своей голове. – Достаточно».
Понимание того, что из-за ревности и собственничества Жаклин мне, скорее всего, больше никогда не удастся поговорить с Пикассо, было похоже на удар под дых. Он никогда не узнает правды о нашем родстве…
Но, может быть, он уже знал. Во время нашего разговора были моменты, когда он умолкал и странно глядел на меня. Два или три раза он прикоснулся ко мне – к кисти руки и плечу, но не игриво, а нежно, почти покровительственно. Точно так же Гарри Олсен клал руку мне на плечо, когда помогал задувать свечки на именинном торте, или брал меня за руку, когда собирался втолковать что-то важное, на что дети не всегда обращают внимание: подождать, пока на светофоре не загорится зеленый свет, объяснить, что нельзя разговаривать с незнакомыми людьми.
Между мною и Пикассо были всплески нежности. Наверное, мне придется довольствоваться этим. Наверное, секрет Анны, который теперь стал моим, будет и его невысказанной тайной.
Размышления о Пикассо привели меня к мыслям о Джеке и его отеле. Руки Джека тоже были нежными, но то была страстная нежность, смешанная с физическим влечением. Мне его не хватало… Я скучала по нему так, как никогда не скучала по Уильяму.
Каково любить сложного и непредсказуемого мужчину? Каждую мысль и каждый жест Уильяма можно было угадать заранее. Вероятно, поэтому моя мать придерживалась такого высокого мнения о нем. Его любовь была простой; его требования и настроения были такими же предсказуемыми, как рассвет и закат.
Джек с момента первого обмена приветствиями за регистрационной стойкой выбивал меня из колеи. Я никогда не знала, что и почему он собирается сказать, если это не касалось формальных обязанностей хозяина отеля: «Сколько дней вы собираетесь провести у нас?», «Будете ли питаться в нашем ресторане?» Это было ожидаемо. Но были и неожиданные вещи: например, выражение его лица, когда он принес мне букет цветов для Сары, когда взял меня за руку и проводил в номер. Одна мысль о нем заставляла меня вздрагивать от желания.
После того как задул мистраль, я держалась вдали от Валлариса. Стала туристкой, осматривавшей достопримечательности и покупавшей сувениры для друзей. Я съездила на местном автобусе в Грасс и совершила экскурсию по парфюмерной фабрике. Посетила Ванс, где увидела огромную колонну старинного виадука, взорванного немцами. Видела дом, где умер от туберкулеза Д. Г. Лоуренс, и центральную площадь Винтиум, где находился городской форум, построенный древними римлянами. Я видела все это своими глазами – и глазами моей матери.
И все это время ветер раздувал женские юбки, превращая их в колокола из хлопка и льна, уносил мужские шляпы, гнал носовые платки и обрывки бумаги по узким булыжным мостовым. Он как будто говорил: «Отправляйся домой, здесь ты все закончила». Скоро так и будет… Мои финансы истощились, и причин оставаться больше не было.
На третью неделю после моего приезда в Антиб за завтраком мне принесли большой конверт. Горничная наливала апельсиновый сок и раскладывала хлеб, когда мадам Роза с раскрасневшимся лицом вошла в столовую с письмом в руке. Попугай сидел на ее плече и между ругательствами на нескольких языках нежно и осторожно пощипывал ее сережку. Она положила конверт на красно-белую клетчатую скатерть и нетерпеливо сложила руки на груди.
– Доставка лично в руки! – провозгласила она. – Мне пришлось дать мальчику чаевые.
Я понимала, что они будут включены в мой счет. Мы с мадам Розой относились друг к другу очень тепло, но никто не притворялся, что я не являюсь клиенткой, оплачивающей свое проживание и питание.
– Ну как, собираетесь открыть его? – Любопытство сделало ее тон неумышленно резким.
Супруги из Парижа, которые, как и я, рано прибыли к завтраку, выжидающе смотрели на меня, застыв с вилками в руках.
Я взвесила конверт на ладони, ощущая его как символ одного из тех решающих моментов, которые меняют дальнейший ход жизни. Конверт говорил о чьем-то решении, и у меня не было иного выбора, кроме как принять его. Я открыла.
Внутри был набор фотографий всех образцов керамики, которые показал мне Пабло, которые обсудил со мной, а также записка от Жаклин с разрешением однократно воспроизвести их при публикации статьи.
Послание было недвусмысленным: «Твои дела здесь закончены; больше не возвращайся». И мне предстояло писать о керамике Пикассо, а не о том лете в Антибе, где были Пабло, Анна и Сара…
Я была уверена, что это послание от Пикассо. Оно было отправлено в качестве доброго, но также – и прощального жеста.
Мадам вздохнула. Она поняла, что означает этот конверт. Я больше не вернусь в студию в Валларисе. Больше не увижу Пикассо. Я была так близко от цели! А теперь сожалела о том, что с самого начала не пробилась в студию силой и не объявила: «Я твоя дочь!»
Но что, если бы дело дошло до этого? Тогда не было бы никакого интервью, никакого дальнейшего знакомства. Жаклин бы позаботилась об этом! Он мог бы просто вытолкать меня за дверь. Даже если бы он признал меня и заключил в объятия, что дальше? У Пабло Пикассо уже было множество признанных детей: Поль от его жены Ольги, Майя от одной из его первых любовниц Мари-Терезы Уолтер, Клод и Палома от Франсуазы Жило, которая недавно ушла от него… Хотела ли я стать приживалкой – одной из списка тех неугомонных людей, чьи имена появляются в мелких статьях из таблоидов, когда кто-то объявляет себя внебрачным результатом любви Амелии Эрхарт или правнучкой дофина Франции с претензией на трон?
Довольно!
Когда-то моя мать была любовницей знаменитого художника. Потом она дала мне отца по имени Гарри, который помогал растить меня и смотрел на мою мать так, как, я надеялась, кто-то будет смотреть на меня, когда я вырасту. Мать научила меня любить искусство моего времени, а не только пыльные старинные шедевры; еще она научила меня хранить секреты. Это было мое наследие.
Мадам Роза взяла конверт с фотографиями и перебрала их.
– Но они замечательные! – сказала она.
– Да. Теперь у меня достаточно материала для статьи. Это все, за чем я приехала.
* * *
В тот день я выполнила и другую свою задачу в Антибе.
Я распаковала маленькую банку, где хранила горсть праха моей матери, и положила в сумочку. Затем я прошла вниз по склону холма – от пансиона мадам Розы через город на другую сторону Антиба – к океану, где воздух был напитан солью, а постоянные жители окрестностей, домохозяйки, мясники и лавочники сменились туристами в откровенных бикини и цветастых рубашках.
Гостиница мсье Селла с выцветшими розовыми стенами оставалась на прежнем месте, примостившись на краю утеса, но теперь она находилась в окружении более крупных и шикарных заведений. Веранда, где Сара, Джеральд, Ольга и Пикассо пили кофе и смаковали коктейли, была пуста, если не считать двух горничных, которые раскладывали на столиках тарелки и столовые приборы. Я подошла к тому месту, откуда, по моей оценке, была сделана фотография, и заняла позицию Пикассо, выбравшего необычный угол съемки.
С закрытыми глазами я могла ясно представить Сару и Ольгу на заднем плане; Сара улыбалась в камеру, Ольга выглядела мрачной. Веранду обрамляли пальмы, а за ними виднелись отдаленные холмы, покрытые соснами и кипарисами. Я видела свою мать, которая больше не была размытой тенью на переднем плане, а стала темноволосой черноглазой девушкой с прямым длинным носом и шрамом над бровью, все еще красным и припухшим после недавнего бегства из Испании.
С закрытыми глазами я слышала шелест мистраля в пальмовых кронах, и это звучало как шепот в ухе, приветствие из далекого прошлого. Казалось, моя мать находится очень близко – ближе, чем когда-либо после ее смерти. Я знала это место так хорошо, как будто бывала здесь раньше.
Горничные не обращали на меня внимания и продолжали подготовку к ланчу: аккуратно ставили тяжелые фарфоровые тарелки на салфетки, чтобы ткань не унесло ветром, и тихо переговаривались. Я стояла в тени пальмы, чьи зубчатые кисти плясали на ветру высоко над головой. Было еще не время для ланча, и когда я попросила столик, официантки выразили недовольство.
– Слишком рано, – отрезала одна из них, даже не взглянув на меня.
– Пожалуйста!
Она нахмурилась, но уступила и указала на столик на краю веранды, откуда я могла смотреть на океан через балюстраду. Сара и моя мать тоже видели этот пейзаж.
Я села и заказала чай; после той злополучной чашки кофе я предпочла чаепитие. Я дожидалась нужного момента, прислушиваясь к голосам, которые стихли десятилетия назад. Я видела людей, которых здесь больше не было, и чувствовала себя окруженной ими: Сара, Джеральд, Пабло, Ольга. Сыновья Сары… Мертвые смешались с живыми – время стало единым.