Меня бесило в ней всё – как она стояла, как двигалась, ходила, напевая что-то себе под нос, как почёсывала голову, когда я с ней разговаривала, как шуршала пакетами с едой. Но что бесило больше всего, так это то, что из-за неё я в своём доме чувствовала себя как в тюрьме – запертой и беспомощной. Она занимала ванную, совмещённую с туалетом, и могла просидеть там два часа. И все два часа я проклинала её. А на самом деле – себя. Пар и сладкий аромат шампуня просачивались сквозь щель под дверью. Подозреваю, что это был мой шампунь.

Я бродила по комнате и фотографировала её беспорядочно раскиданные вещи. Просто так, из чистой вредности, переставляла предметы на полках, меняла местами, пока терпеть становилось невыносимо. Мне нужно было в туалет. Я пыталась выгнать её силой мысли, но это не работало – мои мысли не долетали до неё через шум воды и музыку. Она не расставалась с кассетным магнитофоном даже в ванной, особенно в ванной. Я стучала в дверь. Готова была выломать эту чёртову дверь.

– Ещё минутку! – кричала она.

Проходило двадцать минут. Закутанная в два полотенца – одно на голове, другое на теле – она появлялась из облака пара и как ни в чём не бывало улыбалась, встретившись со мной взглядом.

За полгода в одной комнате с этим монстром я превратилась в комок нервов, комок человеческой шерсти. Она, будто со стола, смахнула с меня последние крошки человечности, стёрла грань между тем, что дико, но допустимо, и тем, что дико и недопустимо. Ни разу в жизни я не была такой дерзкой и такой безрассудной. На самом деле произошло вот что.

Восьмого марта у неё был день рождения. Я подсмотрела, как она составляла список покупок к празднику. От одного взгляда на него у меня скручивало живот. Красная икра, торт, крабовые палочки, мороженое, хлеб, вино, цветы.

Потом она долго красилась и выбирала, что надеть. Наконец ушла. Я расслабилась, предвкушая спокойный день в одиночестве, но через полчаса она вернулась с большим пластиковым пакетом из «Пятёрочки». Меня удивило не то, что она так тщательно наносила макияж, чтобы сходить в магазин, но то, что всю эту еду она собралась съесть одна. Она, громко разговаривая сама с собой, готовила на кухне салат с крабовыми палочками, мазала хлеб маслом и икрой. А потом пришла с этими тарелками в комнату и, пялясь в телефон, начала есть.

Я выпала из рамок социальной приемлемости. Чувства захватили меня, я не могла и не собиралась их обуздывать. Не сейчас. Адреналин в крови поднимал волны жара, нашёптывал: «Сделай это, сделай это».

Когда она в очередной раз закрылась в ванной, я пришла в состояние боевой готовности и огляделась по сторонам – пустую комнату заливал золотой солнечный свет. По полу скользила тень от подрагивающей шторы. Я подошла к её столу. Взяла её телефон в засаленном чехле-книжке. Он приятно тяжелил руку. Долго я не могла понять, как его выключить. Когда экран погас, я открыла дверь на балкон. Тёплый пол ласкал ступни. С улицы доносилось пение птиц. На короткий миг я почувствовала себя свободной и счастливой, какой уже давно не была. Я облокотилась на раму, протянула руку и швырнула телефон так далеко, как смогла. Он оглушительно стукнулся об асфальт. Я испугалась, что она могла услышать удар, но вода в ванной всё ещё шумела.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем она с огромным тюрбаном из полотенца вышла из ванной. Мне показалось, что за это время можно было помыть голову раз пять.

– Ты не видела мой телефон? – спросила она.

Я молчала. Затаив дыхание, замерла и обратилась в слух, с опаской ожидая, что она выйдет на балкон и поймёт, что я сделала.

– Я не могу найти свой телефон, – повторила она. – Ты не видела его?

Мне понадобилась вся сила воли, чтобы выдержать её взгляд, – отвести глаза значило бы сознаться в преступлении.

– Откуда мне знать, где твой телефон? – я сказала это с надменной ехидцей. Вот как я это сказала.

Я неподвижно сидела на своей кровати и смотрела, как она бегала по комнате. Мокрое полотенце валялось на полу. От досады и недоумения она вертела головой, как маленький бульдог, каких раньше ставили на приборную доску автомобиля. Она принялась вышвыривать вещи из шкафов, отбрасывая их далеко на пол. Когда она закончила со своим шкафом, принялась за мой и шкаф, где хранились вещи третьей соседки. Комната выглядела, как после взрыва. Спотыкаясь о раскиданные на полу вещи, она вышла. Следом хлопнула входная дверь. Послышалось цоканье каблуков по лестнице.

Вернулась она поздно. За окном стемнело. Легла на кровать и уставилась в потолок.

– Это ты. Я знаю, – не поворачивая головы, сказала она.

У меня остановилось сердце, но я, не отрываясь от ноутбука, спросила в ответ:

– В смысле?

Она повторила:

– Это ты. Я знаю.

Конечно, это я, кто же ещё? Загадка была вовсе не такой замысловатой и элегантной, как хотелось.

Рафинад

Рафинад

Одно из преимуществ анорексии в том, что к тебе относятся как к ребёнку, а твои слова не воспринимают всерьёз. Я могла говорить всё, что вздумается, рубить правду сплеча, самозабвенно рубить сук, на котором сидела. Но сказать мне было особенно нечего.

Не понимаю, как этому хрупкому, ломкому существу без какой-либо опоры дали работу – не какую-то там офисную работу, а работу с подростками, младший из которых весил в два раза больше меня. Я же еле ноги переставляла, могла упасть и разбиться или переломиться от дуновения ветра.

Я преподавала фотографию в колледже, на базе которого сама проходила курс переподготовки. В том самом колледже, где учились мои соседки по общежитию. В том самом колледже были отделения художественной росписи, монументальной живописи и даже иконописная мастерская, которая считалась самой модной, потому что иконописцы работают с золотом. Не глядя, я подписала договор подряда на год. Пока я работала, мне было позволено жить в общежитии для студентов.

Дело нехитрое – рассказывать про то, что ученики уже и так достаточно неплохо умеют делать на своих смартфонах, но я вела пары, как мне хотелось думать, с большим вдохновением и отдачей. Собирала тематические подборки по жанрам, и часами мы смотрели старые снимки и кинокартины. До чего же замечательно было видеть лица учеников, когда они рассматривали чёрно-белые фотографии Ман Рэя и открывали для себя сюрреализм. А Бунюэля они полюбили даже сильнее, чем мрачные вичаут-вечеринки.

Я прилагала все усилия к тому, чтобы передать им тот интерес к фотографии, который был у меня, и по-идиотски радовалась, когда удавалось это сделать.

Хотя у них, в отличие от меня, было будущее, я чувствовала себя не старше, но моложе их. Это искажение дало мне осознание, что к возрасту ничего, кроме него самого, не прилагается. Остальное опционально.

Они вели себя так, будто жить – это вот так легко. Я чувствовала их превосходство надо мной. Не могла не трепетать перед бьющей из них энергией. Они умели не только носиться по коридорам, нацепив на голову пакеты из «Макдоналдса» с прорезями для глаз, но и потрясающе владели академическим рисунком.

Их лица, их стиль, их темперамент были разнообразны, как растительный мир бассейна Амазонки. Их вид вызывал у меня чувство, будто где-то идёт замечательная вечеринка, на которую меня не пригласили. Но мне нравилось чувствовать себя на их фоне до крайности жалкой. Предаваться жалости к себе – единственное, что мне хорошо удавалось.

Я бравировала, что не боюсь ничего, кроме как набрать вес. Ничего. Зеро. Но на первый урок я шла страшно напуганная. Я дала себе обещание, что буду понимающим преподом, который раскрывает потенциал своих учеников, видит гений и даёт ему дорогу – вот какой я буду с ними сегодня и всегда. А ещё мы будем фотографировать. Непременно фотографировать.

Входя в класс, где сидели полтора десятка подростков, я понятия не имела, что меня ждёт. Может, они немедленно распознают во мне самозванку? Может, кто-то из них уже внёс меня в список жертв буллинга? Но нет. Ученики молча сидели за партами, расставленными буквой П. Я иду за свой стол, а их глаза заворожённо следят за мной так, будто не могут поверить, что сейчас эта малявка будет их чему-то учить.

Я окидываю взглядом своих детей. Теперь это мои дети на следующие два академические часа. Они улыбаются. Я подхожу к доске и объявляю:

– Всем привет! Я ваша новая учительница.

Стоп. Правильный ли я выбираю тон?

– Здравствуйте, – нестройным хором отвечают ученики.

У меня трясутся руки, но я беру мел и пишу на доске своё имя. Хотя я старше их всего на шесть-семь лет, они обязаны называть меня по имени-отчеству. Я тоже обращаюсь к ним на «вы».

Возбуждённые от нового, неожиданного, неконвенционального взрослого, глядят на меня с улыбкой. А кто-то таращится так, будто увидел инопланетянина. Я выдыхаю. А могла бы заплакать.

– Давайте знакомиться. – Я беру журнал и провожу перекличку. – Арина Аллас.

Девочка с голубыми волосами распахивает голубые глаза и вскидывает руку.

Невероятно, но мне в самом деле удаётся – с трудом, но удаётся! – провести урок. А потом ещё и ещё. Оказывается, в случае особой необходимости у меня проявляются коммуникативные способности. Я говорила с молодыми взрослыми, и они меня слушали. Кем это я себя возомнила, учителем? Вроде бы это правда, но звучит слишком самонадеянно. Было ощущение, что и я, и они притворяемся.