Мы подружились, или так мне казалось. Скоро между нами установился дух товарищества. Я ждала наших встреч. Каждый раз это было событием для меня. Они были так увлечены, что мне даже не приходилось много говорить. Пара слов здесь, несколько фраз там. Никто не поднимает руку, но говорят сами с места. Задают много вопросов, а я честно и добросовестно отвечаю.

– Вы ещё где-то преподавали? – спрашивает ученик, который помогает мне включать проектор.

– Нет, – отвечаю я.

– Вам нравится у нас преподавать? – задают вопрос уже из класса.

– Конечно. Очень нравится. Вы все такие талантливые.

Они довольно улыбаются.

– Для меня вы не просто работа, – продолжаю я, – вы особенные.

Вот он, момент, когда я могла бы спросить: «А вам нравятся наши занятия?», но не решаюсь. Вместо этого говорю, что в конце учебного года мы устроим выставку, и они загораются азартом от предвкушения.

Я даю им задание снимать серии фотографий, и потом мы всю пару наперебой обсуждаем их работы. После таких занятий я возвращалась домой на крыльях, чувствуя себя настоящим полезным членом общества.

Я была плохим учителем – у меня были любимчики. Точнее, я любила всех, но одну девочку выделяла. Золотое дитя. Я думала, что она безгранично талантлива. Как оказалось, напрасно. Ей даже делать ничего было не надо. Мне виделось, что она чем-то похожа на меня. Может быть, любовью к стилю вичхаус, который тогда был на пике популярности среди подростков и к которому я, застрявшая в юности, питала слабость. В порыве я лайкала, тыкая в сердечко, все её посты в «Инстаграме»[8].

Она быстро считала моё расположение и стала этим пользоваться: игнорировать домашние задания и пропускать пары.

У неё на скуле красовалась татуировка с надписью Babe. Так я называла её про себя – Бэйб. Она двигалась, как прекрасный ангел с полотен итальянского Возрождения. Совершенно очаровательно улыбалась. Носила лосины, которые меня – неужели только меня? – приводили в смятение. Сбоку, на внешней стороне ноги, от низа до самого верха шла прозрачная вставка, и было видно, что под ними ничего нет.

С группой мы встречались один раз в неделю. По вторникам в три часа дня. После пары они довольные шли домой. Представляю, насколько велик был соблазн прогулять, но они приходили практически всегда в полном составе, только Бэйб каждый раз опаздывала или не приходила вовсе. Никто не знал, где она, а я умирала от страха, что её, в её прозрачных брючках, похитят, изнасилуют и убьют в тот момент, когда она должна была бы сидеть в моём классе.

Всё-таки я была неудачницей особенной и всё испортила. Как можно догадаться, не без помощи Аны.

После пары я отсиживалась в аудитории, пока все не разойдутся. Подходила к окну и смотрела на сад внизу и учеников, которые, только ступив за ворота колледжа, доставали сигареты, закуривали и, громко смеясь над чем-то, удалялись. С деревьев падали первые красно-коричневые листья.

Убедившись, что дети ушли и никто не ждёт за дверью, в коридоре тихо, а в здании остались только уборщицы, я шла в комнату, сопряжённую с классом, где хранились работы учеников, мольберты, холсты, скульптуры, краски и прочие художественные принадлежности. Подсмотрев за детьми, я знала, что в расположенном за дверью шкафчике, где стоят чайник и чашки, есть кое-что ещё. На верхней полке лежали печенье, пачка сахара-рафинада и пакет с сухими сливками.

Эта маленькая комната стала для меня порталом в мир забвения, где я, громко разгрызая куски сахара, забывала обо всём. Там я переставала быть учителем и становилась – кем? Пародией на человека.

Мой мозг придумал хитрость. Я считала, что от чужой, случайной еды я не поправлюсь, как будто этих приступов и не было вовсе. Когда наконец меня настигало отвращение к самой себе, я уже съедала половину печений и заметную часть рафинада.

Я не ведала, что творю. Меня удивляла собственная жадность, с которой я набрасывалась на скромные запасы студентов. В прошлом я совершала много глупостей, за которые мне стыдно, но должен же быть какой-то предел. Есть предел того, сколько кофе ты хочешь выпить; даже если всё утро ты пила кофе, наступит момент, когда ты прекратишь. У меня предела не было.

Что могло быть более личным, более сокровенным? Никто не должен был этого заметить. Но наверняка они заметили. Я слышала, или мне мерещилось, как студенты обсуждают пропажу сладкого. Возможно, подозревают в этом ни в чём не повинного человека. Я покрывалась холодным потом и боялась, что они всё поймут по моим глазам. Я предчувствовала разоблачение каждый раз, как открывала дверь колледжа.

Одни загадки надо разгадывать, а другие – разгадываются сами собой. Я не всё предусмотрела с самого начала. Что-то пошло не так. Что-то я упустила, а именно то, что кто-то из студентов мог вернуться, например, за забытым акварельным рисунком, который сушился на подоконнике. По какому-то необычайному совпадению это была она. Бэйб вернулась за своим планшетом и застала меня на месте преступления.

Просто бесконечно неловкий и постыдный момент. Неэлегантно и незамысловато я вытаскиваю голову из шкафа, глотаю вставший в горле комок, пытаюсь пожать плечами. От неё не ускользает нелепость этих действий.

– Простите, я, кажется, не вовремя? – она задала этот вопрос самым сладким своим голосом.

Я хотела сказать что-то важное, но мгновенно забыла, что же это такое было, только издала непонятное мычание. Как обычно, меня охватил страх. Лицо пылало. Сердце прыгало, как яйцо в кипятке.

Она улыбнулась. Нагло, вот как она улыбнулась. Посмотрела на меня ещё пару секунд и ушла. Я не помнила, чтобы когда-то мне было так стыдно. Я знала, что стыд меня не оставит. Застрянет в паутине памяти. Будет преследовать снова и снова, я буду катить его перед собой, как сизифов камень.

Возвращаясь домой, я не осмеливалась поверить, что когда-нибудь смогу вернуться на место преступления. Скорее я отправлюсь в долину реки Амазонки изучать каннибализм и полигамию, чем снова появлюсь в колледже. Несколько последующих дней в памяти почти не отложились. Я обнаружила, что лежу на кровати, скрючившись в прямоугольнике полуденного света, струящегося из окна. Как соблазнительно было пожалеть себя и больше никогда, никогда не возвращаться туда. Спрятать голову под крыло, как маленькая птичка.

Я ждала, что она напишет об этом в интернете или пожалуется директору. Если бы дело ограничилось только этим, я была бы счастлива, но я недооценила её изобретательность.

Спустя неделю я иду по коридорам с опущенной головой, стараясь ни на кого не смотреть. За полуоткрытой дверью кабинета тихо. Я вдыхаю поглубже и напоминаю себе, что они просто дети. Захожу, и они, как в первый раз, глаз с меня не сводят – не смотрят ни в телефоны, ни друг на друга. Застыли и не шевелятся. Рты кровожадно улыбаются. Их улыбки впиваются мне в кожу. В классе стоит такая тишина, что я слышу своё дыхание и оглушительный звук своих шагов.

Место, где обычно сидит Бэйб – в своём готическом наряде и украшениях с шипами, – пустует. Зато на моём столе громоздится гора белоснежного, как мышьяк, рафинада.

Безмолвный протест? Меня охватывает паника. Тошнота подступает к горлу. Я будто вошла в холодную воду. Всё тело свело. Всё тело болело. Они не сводят с меня глаз, словно смотрят захватывающее представление. Я притворяюсь, стараясь выиграть время, будто заинтересованно изучаю что-то в своих записях. А потом радостно, но со слезами на глазах улыбаюсь. Я открываю рот и выдавливаю:

– Ребята! Ведь это шутка, правда?

Жестокая, но шутка. По щекам катятся такие горячие и нелепые слёзы. Какая глупость. Класс мгновенно превращается в размытое пятно. Перед глазами плывут круги, как бывает, когда резко встанешь. Размеренным шагом, словно метроном, они встают и покидают аудиторию. Я остаюсь наедине с рафинадом.

В этот раз они преподали мне урок, что материя, как я думала, не исчезает бесследно. Ничто не исчезает бесследно. Всё тайное становится явным.

В ступоре я просидела до конца пары, роняя слёзы на кубики рафинада. Когда в голове прояснилось, я вспомнила, что собиралась сказать. Что я должна была сказать. Что я хотела сказать уже давно. «Простите меня».

Совершенно ошеломлённая, я вдруг подумала: могу ли сейчас снова пойти в ту комнату и что-то отыскать? Эта мысль неожиданно подарила секунду облегчения. Я рассмеялась и вытерла слёзы. Зрение пришло в норму, предметы больше не расплывались. Я медленно двинулась прочь, пытаясь уложить в голове весь этот ужас. Город отдыхал после дождя, будто после лихорадки. Земля выдыхала терпкий запах мокрой травы.

Думаю, они простили меня. Они просто хотели пошутить. В конце учебного года мы провели выставку – заняли все стены в выставочном зале, и я ещё никогда не была так горда своей работой. Дрожащей рукой я поставила всем «отлично» в зачётки, а они подарили мне букет цветов. Мы много хорошего сделали друг для друга. Так и есть, думаю я, так и есть. Ненадолго они стали приютом для моего сердца. Потом я снова осталась одна, в привычной пустоте. Я не была против.

Моё сердце наоборот

Моё сердце наоборот

Жестоким быть легко. Что нужно совершить, прежде чем будет слишком поздно? Серым утром я едва волочу ноги. Небо приобрело холодный металлический оттенок. Снега не было, но в воздухе стоял туман, пронизанный запахом табака с черносливом. В некоторых местах туман был таким плотным, что не было видно ничего. Я иду по улице и смотрю в небо, запрокинув голову до головокружения. Звук от проезжающих машин принимает тревожный оттенок. Мне тоскливо от предстоящей встречи. Впрочем, я перманентно нахожусь под покровом тоски.