Своего искалеченного ребёнка она не узнала. Обломки того, что от меня осталось, едва различимы в сгущающемся тумане и выглядят мрачнее, чем она представляла. Когда она поняла, что это ломкое существо и есть я, – остановилась, замерла посреди дороги, выронила сумки из рук и, сдерживая невольный крик, приложила ладонь ко рту. Ей стоило бы обрадоваться – это чудо, что я хожу! Чудо как оно есть. А я ликую: «Посмотри на мои кости, мам! Мам, смотри, я как из Освенцима!»

За те месяцы, что мы не виделись, она из женщины, которая знала в этом мире всё лучше всех – лучше меня, лучше врачей, лучше учителей – и всё делала по-своему, превратилась в женщину, которая не знает ничего. Мир будто внезапно перевернулся с ног на голову – она покорная дочь, а я непоколебимая мать.

Я держусь прямо и твёрдо, сжимаю челюсть и не свожу с неё глаз. Она пристально смотрит в ответ и говорит:

– Ты так похудела. Ты худее, чем была в Новосибирске.

– Нет, я жирная. Ты что, не видишь, что я жирная?

Она молчит. Я задыхаюсь от жажды высказать всё:

– Я так растолстела, что просто жуть! Я жирная!

Мои слова ранят её, как колючая проволока, но я ударопрочна, огнезащитна, непроницаема под потоком жалоб, просьб и упрёков.

И так мы еле тащимся домой, в общежитие, мечтая достичь мира, которого невозможно достичь. В конце улицы, на перекрёстке, я показываю ей театр «Золотое кольцо». Артисты в русских народных костюмах, которые вышли на крыльцо покурить, усиливают болезненную картину происходящего. В воздухе чувствуется слишком высокое напряжение. Повисает мёртвое молчание. Слова кажутся такими же пустыми, как мои карманы.

Мама думала, что это само пройдёт с возрастом, как прошло увлечение Гарри Поттером и готикой. «Вот будет тебе тридцать, – говорила она, – пожалеешь». «Ты слишком взрослая для такого». Она что, надеется воздействовать на здравый рассудок? Он давно уже здесь не живёт.

Да, в моём случае болезнь вступила в силу поздно – мне было двадцать. По статистике, анорексия молодеет. Уже десятилетние девочки знают, что такое анорексия. От этого я испытываю неловкость, будто бы отстаю в развитии, и одновременно гордость – моё положение тяжелее, чем у подростков: их психика гибкая и сможет оправиться, до двадцати лет они уже переживут это, справятся с болезнью и продолжат жить свою нормальную жизнь. Я же уже исчерпала все ресурсы организма, который когда-то был молодым и сильным, а сейчас измучен и истощён.

Я отдавала себе отчёт, что могу умереть от истощения, но это волновало меня не больше чем протекающий кран на кухне или неглаженая одежда. Это уже была не жизнь. Равнодушие к смерти обусловлено тем, что в болезни хоть и продолжаешь ходить и совершать какие-то механические действия, но всё человеческое атрофируется и ты уже как бы не живёшь.

– Тебе надо поесть, – говорит мама.

Сказать анорексику такое нечто чудовищно очевидное вроде «тебе нужно поесть» – а иногда именно так и хочется сделать, я понимаю, – работает как обратное действие. Но чем больше уговаривать анорексика поесть, тем упорнее он будет голодать. Достучаться до него очень сложно. Бесполезность всех попыток вразумить анорексика сбивает с толку и в конце концов парализует.

Мама не понимает, что это не моя вина, что это не я выбрала болезнь. Мне самой сложно это понять. Я хотела услышать от неё, что она признаёт мою болезнь, понимает – это психическое расстройство, а не блажь, которую я сама себе придумала. Болезнь, которую я не выбирала. Болезнь, которая поселилась во мне, как рак, ведь никто не выбирает заболеть раком. И даже когда она соглашалась с этим, я знала, что в глубине души она оставалась на своём – я сама вбила себе это в голову. Она думала, что если я заболела по своему желанию, то и выздороветь могу по своему желанию. Стоит только захотеть. Даже если это так, мне необходимо, чтобы она признала мою беспомощность перед лицом болезни.

День только начался, а я уже ждала, когда он закончится. Пока я не видела, мама пыталась что-то спросить у моей соседки. На меня накатило раздражение.

– Мама, если хочешь что-то спросить – спроси у меня!

– Что ты ешь?

– Я не ем.

– Давно?

– С самого начала.

В своей непреклонности я нахожу злобную радость. Она не может заставить меня есть и не может есть рядом со мной. Жертвы. Никем не прошенные жертвы. Я злюсь. Что же делать с этой злостью? Я готовлю на двоих жидкую смесь из обезжиренного кефира и порезанного яблока, крошу два хлебца вместо одного.

– Соня, ты убиваешь себя и меня.

– Только себя.

– Я не понимаю, зачем ты это делаешь.

– Ни за чем.

– Как тебе помочь?

– Никак. Никак ты мне не поможешь. Ты можешь только смириться – это со мной навсегда. Я – смирилась, – говорю я и улыбаюсь этой мысли.

Она снова и снова будет расспрашивать, что она сделала не так, а я опять не буду отвечать, постепенно погружаясь во тьму. Моё стремление к самоуничтожению было патологией. Я знала, что неслабо пугаю всех вокруг, но Ана – моё разрушение и моя смерть навсегда. Я думала, что так правильно, только так и должно быть.

К утру пошёл снег. Время тянулось бесконечно долго. Мы гуляли вокруг дома, вокруг театра «Золотое кольцо», шли по одним и тем же дорожкам, останавливались перед клумбами и гипсовыми вазами – всё это было так знакомо, но я смотрела с изумлением. Я вешу так мало, но как тяжело носить это тело. Оно тяжёлое, как камень. Тянет меня вниз.

Она проводит со мной три дня, но я от неё дальше, чем Новая Зеландия. «Всё будет хорошо, – говорит она на прощание. – Поверь мне. Я тебя люблю».

Меня захлёстывает солёная волна. Зреет сливовый налив вины. Я тоже её люблю, но не говорю этого. Она уезжает. Да, теперь опять можно умирать.

Я чувствую только голод и холод. Я чувствую голод, но я не хочу есть. Я дико голодна, но я не хочу есть. Кто-то садится на диету, а я сажусь на голод. Я надеваю на себя всю одежду, что у меня есть, но мне по-прежнему холодно.

Я могла бы быть человеком – не примитивным и не унылым, но я стала анорексичкой. В моей голове мысли о еде и ничего постороннего. Я всегда в опасности не оттого, что могу умереть от остановки сердца, но оттого, что везде меня подстерегает еда.

Мой мир схлопнулся до размера табакерки, маленького коробка. Я потеряла больше половины своего веса – меня как будто было две – две девочки, но одна исчезла. Я не потеряла её. Потерять – это что-то случайное, а я прикладывала немыслимые усилия, чтобы избавиться от неё. От второй. Я убила её. Однажды я повстречаю её в тёмном переулке. И она захочет свести счёты.

Третий круг

Третий круг

Я вижу еду, и мысли загораются, как лампочки гирлянды. Они вспыхивают сотнями огоньков и ослепляют пронзительными лучами. Я, словно костлявый призрак Антонена Арто, бродящий по парижским кафе, долго слоняюсь вокруг столов, расставленных буквой П. Они притягивают меня, как наэлектризованные воздушные шарики притягивают пыль. Пылью я и была, серой молью.

Образы выпечки на столах одолевают, я вижу пирожные профитроли, печенье курабье и бисквиты с яркой каплей клубничного джема.

– Съем только одну мандаринку, – говорю я.

– Как бы не так, – отвечает голодный дух.

У него на меня другие планы. Голодный дух не церемонится. Он беззастенчиво отклоняется от первоначально намеченного мной маршрута и приводит меня в это место. Даже на казнь я бы шла с бо́льшим энтузиазмом, чем на новогоднюю вечеринку в колледже. Я знала, что буду проклинать себя за это, но всё равно шла. Этого было не избежать. Этого было легко избежать. Я могла бы не ходить, и никто меня за это не осудил бы. Но голодный дух повёл меня туда, как безвольную собачку на поводке.

Моя защитная мантра «Не предавай мечту. Тебе не нужна еда, тебе нужна худоба» в этот раз, увы, не сработала.

У меня не было ни одного шанса. Еда была так соблазнительна, что я почти падала в обморок. При одном взгляде на неё у меня начинали болеть глаза. Я испытывала животный голод и чувствовала себя ненужной. Мне нужна любовь, любовь, любовь, больше любви, чем кто-либо в состоянии дать. Кроме Аны.

Посмотрите на эту пигалицу – она ест бананы, мандарины, пирожные, конфеты без разбора. Запихивает в себя всё, что попадается под руку, всё, что не прикручено.

Я не думала, как выгляжу со стороны, но не заметить то, как самая худая девочка, будто зверь, набросилась на еду, было невозможно. Зверем я и была, голодным волчонком. Я пугала людей вокруг, или мне так казалось. Директор колледжа одобрительно смотрел на меня. Суровое выражение его лица смягчилось. Уголки глаз прорезали глубокие морщинки – симметрично, по три с каждой стороны. Милое, мечтательное сияние отразилось во всех чертах его лица. Он улыбнулся мне и показал большой палец. Он всегда был добр ко мне. Он дал мне эту работу. Вероятно, он объяснял себе моё поведение тем, что у меня не хватало денег на еду, что я просто несчастный, не по своей воле оголодавший ребёнок.

Я подбирала последние крошки со столов, когда он предложил отвезти меня в общежитие. Если бы не он, не знаю, как бы я донесла своё тело до дома. Я почувствовала облегчение и чуть не расплакалась от благодарности.

По тёмному зимнему небу рассыпаны звёзды, острые и яркие. Дороги были пусты, и пейзаж за окном превратился в одно расплывчатое пятно. Мне не хотелось, чтобы он останавливался. Если бы мы развернулись и поехали в обратном направлении, могло бы время тоже пойти вспять?