Миром правит стечение обстоятельств, под давлением которых растворяются в воздухе все тщательно продуманные планы. Я не допускала свободного времени. Но всего одной секунды было достаточно, чтобы потерять контроль и допустить срыв, который случался рано или поздно, но всегда рано. В конце концов, почему бы и нет?

Очередной срыв, очередное моральное самоуничтожение. Впрочем, ничего нового. Я не знаю, как перебороть себя. Утопаю в болоте бредовых мыслей, бесконечных срывов и голодовок. Но продолжаю биться. Может, сегодня будет последний день моей борьбы, может, завтра. Я сделаю ещё одну попытку. Может, она не последняя, но я не сдамся, пока не достигну своей цели.

«Я откушу всего один раз и выброшу», – думала я, покупая фисташковое мороженое.

Кусала один раз и проглатывала, не почувствовав вкуса, только холод, пронзивший зубы, как укол анестезии. Стояла возле урны и оглядывалась, ожидая, что кто-то меня остановит. Есть было стыдно, но не менее стыдно и выбрасывать еду. Не то чтобы я очень любила мороженое, но было какое-то притягательное счастье в том, чтобы идти по улице, смотреть по сторонам и наслаждаться сливочным лакомством. Но мороженое, а вместе с ним и счастье быстро заканчивалось. Даже самый большой рожок исчезал слишком быстро в красной полости рта.

Я выбросила, скорее, бережно положила стаканчик бледно-салатового цвета на дно пустой урны, к которому прилипли сигаретные окурки, но не прошла и десяти метров, как впереди забрезжил новый оазис. Увидев его, я не шла – бежала, чтобы проделать всю операцию заново, но на этот раз я была полна решимости съесть мороженое целиком. А потом ещё одно и ещё. В этом стремлении обретаешь такую ясность, что сходишь с ума. В предельной ясности я неслась, как «Титаник» в поиске своего айсберга.

Я гналась не за удовольствием – куда там! Я гналась за короткими минутами, когда мозг отключался и ни о чём не думал. Хотя что за глупости? Нет, конечно, думал. Ни на секунду его не оставляло предчувствие вины. Вина скребла так мерзко, точно нож по пустой тарелке.

Я делала это как будто для того, чтобы ещё больше себе навредить. Сделать ещё хуже. Ничего иного безумное сафари по узким улицам Китай-города не сулило. Я падаю вниз, и падение кажется бесконечным. Я бреду, не разбирая дороги. Весь мир вертится, и я бегу по кругу. Кружится голова. Солнце садится за аркой Покровских ворот.

Я исчезаю в тёмном переулке. Я знаю этот переулок, знаю, куда он ведёт. И всё же я не могу сдержаться. Мой ежедневный труд, простые дела, все мои повседневные занятия – всё рассыпается в прах.

После пяти-шести мороженых я двигалась медленно на ватных ногах, будто во сне. Картинка перед глазами расплывалась, как гель в лавовой лампе. Я видела здания, деревья, как по улицам проносились машины, но не видела людей вокруг. Почему нет людей? Может, я уже умерла?

Моя одиссея проходила по кругу – Маросейка, Покровка, Покровский бульвар, Подколокольный переулок, Большой Спасоглинищевский переулок, Маросейка. Тесно прижатые друг к другу дома тянулись вдоль улицы, насколько хватало взгляда.

Я заходила в каждый магазин на моём пути не по одному разу, а столько, сколько делала кругов по этим улицам, каждый раз решая, что он станет последним. Тот, кто знает, что уже всё кончено, двигается особенно быстро. Улицы проплывали одна за другой и скрывались за поворотами. Вы могли наткнуться на меня там.

Я проводила часы, слоняясь по супермаркетам, не решаясь выбрать то, что я хочу. Я хотела всё. «Добро пожаловать к Дикси».

Кульминацией было кафе, которое я обнаружила в уединённом местечке посреди выгоревших фасадов жёлтых домов. У него не было вообще никакого названия – мой остров лотофагов, остров циклопов, остров сирен, остров волшебницы Цирцеи, пролив Сциллы и Харибды.

Двери пропускали меня внутрь, но не давали выйти. Наступало мгновение, когда я понимала, что перешагну через порог и вернуться назад уже не смогу. Дело не в том, что они становятся непроницаемыми, – просто я знаю, что не смогу это пережить, что наружу больше не выйду – так и останусь там. Там я впервые попробовала лазанью. Впервые попробовала чизкейк «Нью-Йорк», который был для меня не менее экзотичен, чем сам заатлантический город.

В беспорядочном нагромождении витрин мясных блюд и гарниров, салатов и сэндвичей, десертов и пирогов я видела мой Нью-Йорк, мой Манхэттен, мою Пятую авеню, мой Бродвей. Как видите, я сохраняла связь с миром через дешёвую кулинарию, что казалось мне неизмеримо поэтичным.

Как невозможно без учащённого сердцебиения взять в руки любимую книгу, так я не могла без содроганий взять в кафе сэндвич с курицей. Как бы мне хотелось просто сидеть там, сколько в голову взбредёт, и смотреть, как едят люди. Это самое приятное зрелище в мире.

Бескомпромиссно я заказывала всё, на что мне хватало денег и жадности в горящих глазах. Но лицо кассира, одновременно добродушное и строгое, которое я, кажется, видела когда-то во сне, заставляло меня стыдиться. Эта встреча не была слита с реальностью, она протекала где-то между явью и сном. Становилась вехой на моём пути и будет сопровождать меня постоянно и до самого конца. Мне кажется, что я до сих пор сижу там, держа, пренебрегая правилами этикета, в левой руке нож, в правой – вилку.

Из последних сил я пыталась не дать приступу закончиться. Продлевала срыв как могла, потому что, когда ты остановишься, наступит такое отчаяние, что не будет в нём никакого просвета, никакой надежды. Полное отчаяние и оцепенение.

Тело предало меня. Я сама дала себе упасть, как перезрелый плод, который садовник случайно раздавил сапогом. Досадное недоразумение. Я жалела, что не могла вызывать рвоту и продолжать этот срыв бесконечно. Даже не могла уменьшить его последствия.

Госпожа Мия так меня и не посетила. Организм не хотел ничего отдавать. Я пробовала, но ни разу не получилось. Сколько бы я ни старалась, как бы ни пыталась вызывать рвоту, у меня ничего не получалось. Слюни, слёзы, сопли текли в избытке, но еда не выходила даже при помощи зубной щётки, засунутой глубоко в горло. Когда случался срыв, всё оставалось во мне.

Перестаньте, перестаньте, прекратите, пожалуйста. Я больше не хочу это чувствовать. Господи, как я хочу обратно, когда не заморачивалась по поводу веса и еды, когда нравилось себе улыбаться, когда не срывалась на близких из-за чувства голода или, что ещё хуже, чувства слабости после переедания. Я терплю поражение за поражением, несчастье за несчастьем. Мне никогда уже не выбраться из этого кошмара. Я ненавижу себя. Мне некого ненавидеть, кроме себя.

Я гуляю по городу, злачному, живописному району. До чего же он красивый. Улицы переплетаются с улицами и исчезают в других перепутанных улицах. Брожу вдоль трамвайных путей, заглядываю в зеркальные витрины. Отражение приводит меня в такое отчаяние, что я готова, как Эдип, выколоть себе глаза. Но я знаю, что это не поможет – я выколю себе глаза, но всё равно останусь жирной. Вместо этого снова покупаю бисакодил и заглатываю горсть.

Я отступаю назад, чтобы оценить понесённый ущерб, а затем пройти тот же путь заново. Когда всё будет совсем плохо, может быть, я снова решусь худеть. До сих пор веря в собственные обещания, спускаюсь в свой маленький, сладкий, но такой печальный ад.

Любовь и голод

Любовь и голод

Разве не все письма – это письма о любви? Мои письма – о любви к Ане. Я пишу неаккуратным кривым почерком, который сама не могу разобрать. В блокноте нахожу полароидный снимок, который был сделан несколько лет назад. На нём болезненно худая девочка с узловатыми коленками, торчащими ключицами, вытянутым лицом и набухшими на лбу венами. Её кожа белая, словно блюдце с молоком. Хрупкий птенчик из папиросной бумаги. Я смотрю на неё, и мне хочется хотя бы на секунду, всего на мгновение прикоснуться к ней. К тому, что от неё осталось. К пустому кратеру на месте девочки. Сказать ей: «Ты так прекрасна. Не ешь, не начинай, не предавай Ану».

На этой цветной фотографии я себе нравлюсь. Её сделал Арсений, когда я единственный раз ночевала у них с Катей.

С Катей и Арсением мы вместе учились графическому дизайну. На курсе меня почти не замечали. Мне казалось, что я невидима, и нельзя сказать, что это было неприятное чувство. Как будто я была там и не была. Не знаю почему, но они прониклись ко мне симпатией с самого первого занятия. Сели по обеим сторонам от меня и окружили вниманием. Они были старше меня на пару лет, но я ощущала разницу между нами не из-за возраста, а статуса – они были женатой парой, единым организмом. Приходя домой, они готовят ужин. Пьют пиво. Пиво ведёт к беседам, пустым разговорам, милым глупостям. Заканчивают пиво и ложатся в постель. Я была свидетельницей трений, которые возникали время от времени, но между ними никогда не вспыхивали искры настоящей ссоры. Мои глаза в буквальном смысле всё фотографировали. Мне выпало быть чем-то вроде фотокамеры, фиксирующей их тихое счастье.

Однажды они принесли на занятие большой мешок с мелкими зелёными яблоками со своей дачи. Яблоки были ужасно кислыми и твёрдыми, но я была единственной, кто с удовольствием грыз их на перерыве, и даже не морщилась. Мне кажется, этот случай дал начало нашей прекрасной дружбе. В тот вечер мы втроём пошли до метро и стали так делать каждый раз. Благодаря долгим разговорам после занятий мы стали друзьями.