Однако и здесь меня постигла неудача. Сколько бы раз я ни пробовала его принимать, меня начинало перманентно тошнить, и я бросала. Голод не проходил, есть хотелось так же, как и всегда. Но надежда на волшебное лекарство не умирала, и я пробовала ещё раз. Просыпалась в пять утра. Выпивала флу и до обеда не хотела есть. Я так устала быть несчастной, что принимала не одну бело-зелёную капсулу, а целых три. Я знала, что эффект накопительный и легче мне не станет, по крайней мере, сразу.

Бисакодил. О, эта знакомая боль, как будто в тебя залили бетон – от низа живота до горла. Очередной ночью я умирала, как многими ночами до и после. Больно пошевелиться. Но боль пройдёт. Страх набрать вес не пройдёт никогда.

Глотаю очередную горсть бисакодила с закрытыми глазами, я уже не считаю сколько. Разве что можно только сосчитать пустые блистеры. Боюсь, что поправлюсь и, наверное, выпью ещё. Завтра возьму себя в руки. Надо взять себя в руки. Я хочу уснуть и забыть всё это, но всю ночь буду корчиться на полу и обливаться по́том.

Больше мне не нужна еда. Мне нужна пустота. Мне больше не нужна еда. Мне нужна худоба. Мне больше не нужна еда. Мне нужна худоба. И больше ничего. Никаких людей. Никакой еды. Главное – ничего. Главное – Ана, помоги мне. Приди и забери меня. Обними меня своими косточками. Ничего. Ничего. Ничего. Только кости. Кости. Кости. Кости.

Больше мне не нужна еда.

Мне нужна пустота.

Мне больше не нужна еда.

Мне нужна худоба.

Мне больше не нужна еда.

Мне нужна худоба.

И больше ничего.

Никаких людей.

Никакой еды.

Главное – ничего.

Главное – Ана, помоги мне.

Приди и забери меня.

Обними меня своими косточками.

Ничего. Ничего. Ничего.

Только кости. Кости. Кости.

Кости.

Бесконечное дежавю – вот что я теперь чувствую. Снова, впервые за полтора года, я почувствовала счастье. Когда увидела на весах отвес. Эту радость нельзя ни с чем сравнить. Если бы подобная радость – такая насыщенная и яркая – не существовала, её следовало бы выдумать. Я буду идти до конца. Ана, Ана, спаси меня. Помоги мне снова увидеть кости. Я люблю тебя, Ана. Я жду тебя, Ана. Пожалуйста, приходи скорее. Не покидай меня больше.

Я готова начать старую жизнь заново. Закрываю окна своего дома, наглухо затягиваю их чёрными мусорными пакетами. Отказываюсь от ужина. Откажусь от яблок – хоть их калорийность и небольшая, но от них ещё больше хочется есть. Как я хочу почувствовать эту лёгкость и обессиленность, когда всё становится неважно, все проблемы и задачи отходят на второй план. Я представляю, как буду пропускать обед на работе, когда почувствую голод, буду пить воду с витаминками, как будет кружиться голова от сигарет, как буду приходить домой и без сил падать на кровать.

Лишь бы Ана не покинула меня. Она и есть моя прошлая жизнь. Прошлое, которое я не могу отпустить и мечтаю вернуть. С остановкой сердца я вспоминаю то время, то лето, когда я была худой. Когда кости приносили столько счастья, что больше ничего не было нужно. Когда части тела ни в одном месте не соприкасались. А в подмышках гулял ветер. Не терпится.

Часть вторая

Часть вторая

Антиутопия

Антиутопия

Анорексия – это антиутопия, по законам которой правда – это ложь, свобода – это рабство, красота – это уродство. Чем хуже ты выглядишь, тем лучше. Всё, что нам знакомо. Всё, что мы любим.

Из примерочной доносится яростный смех. Это я примеряю купальник и в первый раз за очень долгое время смеюсь. На месте, где должна быть попа, зияет дыра, впадина. Ягодицы провисли, как пустые мешочки. Это было так страшно, что уже смешно. Я смотрела на своё тело так, будто оно было не моим. Я не могла поверить, что это отражение, обладающее выразительностью удивительной силы, принадлежит мне.

Я содрогаюсь, смех рвётся наружу. От него исходит какая-то первобытная мощь. Этот смех накрывает меня с головой, как волна. Власть смеха способна мгновенно всё преобразить. Сила освобождения заключена в смехе. Смех должен перекрыть все несчастья, затмить собой прошлые неудачи. Я смеюсь не одна. Ана смеётся вместе со мной.

Моё зрительное восприятие становится шире и выше и глубже. Такое знакомое чувство эйфории, я так по нему скучала. Это хороший знак – значит, у меня получается. Значит, я худею? Я худею. В первый раз за долгое время просыпаюсь от голода. На завтрак съедаю кусочек соевого сыра тофу, но мечтаю о чёрном хлебе с густой жирной сметаной, как в детстве. Живу только в ожидании обеда, когда смогу съесть ещё один кусочек тофу и стебелёк укропа. А после – до момента, когда лягу спать, и всё повторится снова.

Анорексия – это память. Ты любишь её, потому что помнишь о ней, о том кайфе, который она дарила. И наоборот, помнишь, потому что любишь. Я не могу забыть, стереть это воспоминание, ту лёгкость движений, ту слабость головокружений, те мерцающие искры перед глазами, то лицо, смотрящее на меня из зеркала, – существо без желаний, без будущего, без надежды. Но что это за любовь, в самом деле? Не обманывай себя, называя это чувство возвышенным. Это болезнь.

Должно было пройти двенадцать лет ограничений, чтобы пропал голод. Я потеряла его, как теряют ключи или невинность. Когда я говорю кому-нибудь, что у меня нет аппетита, в ответ вижу недоверчивый скептичный взгляд – мне никто не верит. Я бы сама не поверила, если бы кто-то сказал мне, что у меня не будет аппетита. Однажды я со вздохом призналась в этом на работе, а в ответ услышала: «Счастливая». Была бы счастливой, если бы, несмотря на отсутствие аппетита, не боялась еды ещё больше.

Перемена была такой естественной, что я даже не сразу её заметила. Это новое чувство. Я не могла его сформулировать. Когда до меня дошло, что к чему, я, конечно, обрадовалась. Этой новостью хотелось поделиться со всем миром. Но, кроме мамы, делиться было не с кем, а она, к сожалению, не могла разделить моего восторга.

Начиналось всё постепенно и тихо. Как-то странно. Я больше не хотела есть. Неужели мне это удалось? Неужели я смогла побороть голод? Браво! Чудно! Вы великолепны! Поаплодируйте себе! Поаплодируйте масштабам самообмана. Голод есть – он никуда не девается, – его не может не быть, пока я ещё жива, но я запрещаю себе его чувствовать.

Я не чувствую голод, мне неинтересно есть. Меня тошнит, трясёт от слабости, но в голове голода нет. Я не хочу еду – к ней я равнодушна, хочу только, чтобы не тошнило и не трясло.

Раньше, когда кто-то говорил мне: «Очень вкусно, попробуй», я воспринимала это как личное оскорбление. Меня охватывал горячий приступ ярости. «А что, бывает невкусная еда?» – с вызовом отвечала я. Я была уверена, что больше никогда в жизни не смогу понять, что вкусно, а что нет. Для меня вся еда была убийственно вкусной. До слёз вкусной. До слёз невозможной.

Сейчас по-прежнему вся еда для меня одинаково вкусная, но всю её я одинаково не хочу. Я уже разучилась хотеть, разучилась понимать, каково это – хотеть. Вся еда, какая бы она ни была, сколько бы её ни было – не для меня. Я это знала, и всё.

Я не хочу ничего. Вообще ничего. Но понимаю: мне нужно хотеть хоть что-то. Может, мне что-нибудь купить? Обязательно нужно купить что-нибудь. Определения «вкусное» и «невкусное» утратили значение. Они для меня одинаковы. Они кажутся такими нелепыми, что хочется смеяться. Ох уж эти люди, такие смешные, придумали себе эти различия – вкусное, невкусное. Они даже могут выделять любимые марки среди типов продуктов – любимая молочная шоколадка из всех молочных шоколадок. Любимый торт из всего ассортимента тортов. Любимая колбаса, любимый хлеб и так далее. Да вы шутите?

Я пытаюсь придумать, что я могла бы съесть, но всё, что я вижу в магазинах и в приложении по доставке еды, оставляет меня равнодушной. Вся еда окрашена одной характеристикой – опасная. Другой еды не существует. Раздумывая над этим, я прихожу к выводу, что самая вкусная еда – это еда, которую я не съела. Я хвалю себя за это открытие – оно доставляет мне извращённое удовольствие.

Я с азартом урезаю порции. Пачку сыра тофу – тофу был амбассадором моей рутины, я верила, что в нём содержатся все необходимые человеку аминокислоты, – которую до этого я делила на три дня, стала растягивать на пять, потом на шесть, потом получалось так, что я не успевала съесть её до того, как сыр испортится.

Не думала, что когда-нибудь буду скучать по голоду, но я скучала. Раньше он казался невыносимым, но сейчас я ужасно по нему скучаю, по тому, как что-то хотела, желала, жаждала. Я помню, как могла весь день думать о половинке помидора – одну половину я съела, другую оставила на кухне. Это была вся моя еда на день. Потом я сидела на балконе, смотрела, как со стороны частного сектора поднимается дым, и думала, что будет, если я съем вторую половину? Насколько я поправлюсь и как мне придётся на следующий день отрабатывать эти калории? Я погладила себя по впалому животу и решила, что помидорка того не стоит.

Пьеро

Пьеро

Я падала так быстро, как самолёт при крушении, полностью это осознавая. Шли дни. Недели. Месяцы. Минуло несколько лет, примерно двенадцать. Эти двенадцать лет пролетели, словно… Одна сплошная чёрная дыра. Время, проведённое в одиночной камере.

Может, у здоровых людей время тоже проходит так быстро, но их двенадцать лет – самых важных, самых плодотворных лет жизни с двадцати до тридцати двух – чем-то наполнены. Мои двенадцать лет были наполнены пустотой. У моих сверстников в тридцать лет уже есть свои семьи, свои дома, свои карьеры, свои обширные списки достижений. У меня лишь призрачное ничего.