Я смотрю на это фото, и меня накрывает волна отчаяния. Когда я в первый раз его увидела, я считала себя безнадёжно толстой, но сейчас я бы отдала всё что угодно, лишь бы вернуться в то тело. Оно было действительно худым, болезненно худым. Эти воспоминания рвут мне душу. Они отнимают силы, делают меня ещё слабее, если только это возможно.

Я проснулась под слепящим солнцем. В комнате жарко и душно. В животе бурлило. Я встала и пошла на кухню, намереваясь в высшей степени осознанно сделать себе ещё хуже. Там нашла свою порцию ужина, оставшуюся с прошлого вечера. Еда немного подсохла, но я всё равно набросилась на неё. В дверях появился Арсений. Он ни о чём не спросил.

Следом проснулась Катя и, сонно протирая глаза рукой, зашла на кухню. Утренние процедуры. Болтовня. Телевизор. Я смотрела, как на экране сменяются кадры новостей, время от времени отхлёбывала кофе из чашки, в которой вчера было вино.

За завтраком утро превратилось в погожий день, и мы пошли гулять в последний раз перед тем, как они навсегда покинут страну. Парк был погружён то в свет, то в тень, и мы шли без цели и направления, стараясь оставаться на солнце.

– Я буду скучать, – сказала я.

– Мы тоже, – ответили они хором.

По глади пруда медленно скользили лебеди. В воде отражались воздушные облака. На ближнем берегу несколько девушек репетировали танец с лентами.

– Ты над чем-нибудь сейчас работаешь? – спросила Катя.

– Ни над чем особенным.

Спустя несколько секунд тишины я продолжила:

– Впрочем, я пишу книгу про анорексию.

– А название уже есть?

– Да, название я придумала первым.

– Какое?

– Любовь моя Ана.

– Ана – это кто?

– Анорексия.

– Почему Ана?

– Потому что в болезни мы одушевляем её и разговариваем с ней, как с подругой. Хотя я не уверена, может, придумаю другое название.

– А мне нравится, – сказала Катя.

– Чем всё закончится? – спросил Арсений.

– Не знаю. Вполне возможно, что героиня покончит с собой.

Их голоса и улыбки меняются.

– Пообещай, что не сделаешь это, иначе мы никуда не поедем.

Очень соблазнительно заставить их остаться. Они пытаются меня поддержать, и я ценю это. Улыбаюсь, киваю, и Катя улыбается мне в ответ, уверенная, что она сделала всё от неё зависящее.

– Я бы, конечно, хотела, чтобы вы остались, но не волнуйтесь. Со мной всё будет в порядке.

– Удачи с книгой, дорогая.

Катя обняла и поцеловала меня в щёку.

Они улетели покорять Нью-Йорк. Я знала, что вряд ли когда-нибудь снова их увижу, но мне было уже всё равно. Ана, в отличие от людей, никогда меня не покинет.

После шести

После шести

Кому-то повезло, и он вытянул счастливый билет в генетической лотерее – получил астеническое телосложение и быстрый обмен веществ. С другими природа сыграла злую шутку – они едят меньше, но обречены жить в большом теле.

Я пыталась колонизировать своё тело, но допустила стратегическую ошибку. Тело, в отличие от меня, стремилось если не жить, то хотя бы – выжить. Оно объявило мне войну. У меня не было никакой возможности убежать от него. Я не могла ни подчинить его, ни мигрировать из него, но могли мигрировать один в другой типы РПП.

Безликие, невнятные, преступные приступообразные переедания – вот как теперь это называется. Отныне «анорексия» для меня запретное слово. Мне стыдно примерять его к себе. Я надеялась, что это только на время, хотя и казалось, что всё навечно останется таким, как есть.

Я потеряла себя в складках кожи и жира. Это тело ужасно, ужасно, ужасно. Кожа – костюм на два размера больше. Пока что только на два. Ещё совсем недавно я была худой. Ещё недавно, когда считала себя толстой, я была худой. А сейчас, сейчас… я заперта в кожаном мешке, как гусеница в вечном коконе.

Действительно что-то странное происходит с моей кожей. Её стало очень много. Я хочу отрезать всё лишнее. Искромсать лицо и посмотреть, что получится, какой красивой я стану. Может, моё лицо будет идеально подходить под золотое сечение, как у Беллы Хадид.

Огромная трещина отделила меня от остального мира. Я не живу в этом мире – и это не просто моё ощущение. Я могу думать только о еде. Больше всего хочется чёрного хлеба, но я ем то, что есть дома. А дома у меня – какао и молоко. Молоко и какао. Много горького какао в порошке. Я ем его ложками, рассыпая тёмную пыль и слизывая со стола.

Если бы я только попробовала представить вкус пиццы «Четыре сыра» или чизкейка «Нью-Йорк», я бы умерла на месте – от безнадёжности и безвыходности. Я хотела съесть все чизкейки мира, и эта мысль приводила меня в отчаяние.

Мартовское солнце припекает, и в воздухе пахнет весной. Сквозь шторы пробивается тёплый жёлтый свет. Страшно выходить из дома, но у меня хватает хитрости обмануть себя. С неизбежностью восхода солнца я выползаю из постели. Иду в магазин, полагая, что смогу только посмотреть на еду – ничего не покупать. Тихонько лгу сама себе. Хожу кругами по одному и тому же маршруту, прижимаясь к старым стенам Китай-города и продолжая мрачно размышлять.

Витрины говорят со мной и зазывают товарами с красными этикетками, кричащими о скидках. Моё намерение крошится, как песочное печенье. Я не могу устоять, увы. Еда не приносит мне удовольствия, но я продолжаю поглощать её в недопустимых для прошлой жизни количествах. Я становлюсь на весы, роняя слезы за каждый набранный килограмм. Но ем ещё. Я не хочу так жить, но всё повторяется. Очередной срыв. Бездна еды.

Я привыкла ежедневно срываться, а после опять наедаться от горя. Надейтесь на лучшее, как говорится, но готовьтесь к худшему. Впрочем, ничего нового. Я сделаю ещё одну попытку. Может, она не последняя, но, пока ещё могу дышать, я не сдамся.

Жизнь превратилась в нескончаемый цикл одинаковых то ли месяцев, то ли лет. Каждый день я сплю по три-четыре часа и иду на работу. Всё общение сводится к лаконичным диалогам с коллегами. На выходных, начиная с пятницы, накачиваюсь вином и погружаюсь в чудесный мир, где я одна, но больше не чувствую себя одинокой. Где становится спокойно и приятно в компании с самой собой. Каждая пришедшая в голову идея кажется бриллиантом. Я засыпаю с блаженной улыбкой на лице, представляя, как воплощу её в реальность. Но, когда просыпаюсь, всё остаётся по-прежнему уныло и бесплодно. Лишь навязчиво в висках пульсирует головная боль.

Я не хочу утро. Я не хочу просыпаться и снова есть. Не хочу идти на работу, чтобы просиживать там время с одной лишь мыслью об обеде. И ждать, и знать, как быстро еда закончится. Еда всегда слишком быстро заканчивается.

Не замечаю, как проходит время. Как быстро оно бежит и приводит к тому, что я становлюсь куском мяса, но замечаю скуку, медлительность, тоску и отчаяние. По пути на работу разглядываю своё отражение в стекле на двери вагона метро. Кто эта отвратительная, страдающая ожирением особа?

Чтобы не думать о животе и не смотреть на несчастное лицо, я отвлекаюсь на руки. Посмотрите на её руки. Правой я держусь за поручень. Левая висит вдоль тела. Ею я придерживаю сумку на длинном ремне. Стараюсь этой сумкой закрыть живот.

Но руки – то же самое мясо. Только запястья меня немного успокаивают. Совершаю лёгкие повороты запястьем, чтобы убедиться в его тонкости. Поворачиваю руку то так, то этак, напрягаю, но она всё равно остаётся таким же отвратительным куском мяса. Очень плохое место, где рука сгибается в локте. Рука, сгиб – и с двух сторон от него свисают куски мяса. Круглые, мягкие. Как нелепо это выглядит.

Она не моя – я не хочу считать её своей. Поэтому это не моя рука. Но как хорошо я её знаю. Знаю все изменения, когда-либо происходившие с ней. Подозрительно смотрю на неё, как будто она остаётся загадкой.

Я бы хотела, чтобы запястье было узеньким, как вершина треугольника, а у меня оно имеет скорее прямоугольную форму. А выше по руке всё дико округляется. Там так много мяса, что очертание руки ясно читается под слоем ткани, а я ношу свободные рубашки.

Уставившись в отражение, я всё ещё хочу убедить себя, что мои руки имеют хоть какой-то намёк на кости. Или, пусть у меня мясо, я, как выздоравливающая анорексичка, – бледная, с венами и шрамами на руках. Главное слово тут «анорексичка». Шрам явно проступает на бело-голубой коже. Я не могу оторвать от него взгляд. Вены уже не выделяются так, как раньше. Не так явно и не так красиво. Сейчас они только доказывают избыток крови. Избыток крови в моём переполненном организме. Даже при этом они не сильно видны под слоем жира. Жир – и где?! На руках. На предплечье, где вообще не должно быть жира.

На бледной коже розовый оттенок приливающей крови кажется розовее, чем на загорелой. И я чувствую себя розовой свиньёй. Я чувствую стыд. Стыд, который перекрывает все остальные чувства. Стыд, страх, позор.

Каждый день я надеюсь посмотреть в отражение и увидеть немного меньше мяса, но его становится только больше. Я растекаюсь или оно растекается? На остальные части тела я старательно не смотрю. Там только мясо. С ума можно сойти от такой бредятины.

На всех дверях, что ведут во внешний мир, должны быть приколочены предупредительные знаки: остерегайтесь еды, везде еда! Мой самый опасный враг – это холодильник в офисе, который начинает пронзительно пищать, если держать дверь открытой больше двадцати секунд. Двадцать секунд проходят слишком быстро.