Психолог встречает меня с чашкой дымящегося чёрного кофе. Она ставит её на низенький квадратный столик, который стоит в каждой консультативной, но за всё время нашего разговора не притрагивается к нему. Кофе остывает.

– Мне кажется, в прошлые разы у вас были сложности с принятием мысли, что в анорексии вам уже не будет хорошо. Очень подходит метафора с медовым месяцем. Медовый месяц с болезнью закончился. Вам нужно смириться с тем, что он больше не повторится, – говорит она.

Она права. Я знаю, что она права, но всё равно держусь за мысль, что в болезни я была счастлива.

– Ценность анорексии как таковой стоит у вас очень высоко.

Обжигающие слёзы наворачиваются на глаза каждый раз, когда я слышу слово «анорексия». Она протягивает мне коробку с бумажными салфетками.

– Вы пребываете в иллюзии, что медовый месяц с болезнью может повториться, но постепенно месяц укорачивается до недели, потом до нескольких дней, потом до нескольких часов, а потом появляются суицидальные мысли. Помните?

Я молча киваю. Помню, конечно, про наш контракт. Случилось это несколько недель назад, а кажется, что только вчера. Стыд привязался, как лёгкая простуда, и никак не хотел отпускать.

– Я же сравниваю то время в болезни и сейчас. Тогда я испытывала кайф от голода, а сейчас меня больше ничего не радует. Даже близко ничего похожего.

– Если бы вам было по-прежнему хорошо в болезни, вы бы не пошли лечиться.

– В этом и состоит суть болезни, – говорю я, – полная амбивалентность. Мне одновременно и плохо и хорошо, я одновременно хочу есть и не хочу, хочу жить и не хочу жить.

– Вы просто не знаете, что может доставить вам радость. Давайте пробовать. Что теоретически могло бы доставить вам радость?

Я отвечаю не задумываясь:

– Ничего.

– Что до анорексии доставляло вам радость?

– Любовь.

– Хорошо. Значит, у вас есть потребность в отношениях.

– Но это так сложно, – завываю я.

– Вы не знаете, вы ещё не пробовали. Может быть, будет легко?

Я лишь недоверчиво покачиваю головой.

– Записывайте домашнее задание. Первое…

В ход пошла когнитивно-поведенческая терапия. Я должна составить список мест, где я могла бы познакомиться с новыми людьми. Затем каждую неделю совершать осторожные вылазки.

Первым пунктом в моём списке настоящего интроверта значились приложения для онлайн-знакомств. Я установила «Тиндер». Просто чтобы был.

Приложение скачивается за минуту, но потом требует больших временных вложений. Я боялась, что это займёт слишком много времени. Нужно притвориться, живя в двадцать первом веке, что ты всерьёз рассчитываешь встретить свою любовь в интернете, пройти через череду неудач и ошибок, прежде чем тебе повезёт, если повезёт.

Сегодня я могу только восхищаться чутьём этой проницательной женщины. Дело в том, что она оказалась права.

– Я кое-кого встретила, – говорю я на консультации спустя пару недель.

Консультативная комната залита солнечным светом, а мои глаза сияют, как окна отеля «Ритц Карлтон».

– Это значит, что вы успешно справились с домашним заданием?

– Да.

– Ну рассказывайте, я заинтригована.

И я рассказываю.

– Он такой, как я мечтала, но… – делаю паузу, – я не уверена, что мне нужны отношения. Ана держит меня слишком крепко. Мне кажется, я должна выбрать между Аной и человеком. Я бы остановилась на Ане, но… вдруг он мой последний шанс?

– Даже я так не думаю, – психолог смеется. – Кто мы такие, чтобы решать за бога?

Теперь я заговорщически улыбаюсь:

– Может, и Нобелевская премия возможна?

– Может, и возможна, я не удивлюсь, если вы получите Нобелевскую премию.

Эта мысль неожиданно дарит мне секунду эйфории. Мы смеёмся. Шутка испаряет стыд, и мне уже не так неловко за свою самонадеянность.

* * *

Между прошлым посещением психиатра и медкомиссией, казалось, прошла целая жизнь. В копилочку ментальных расстройств добавилось ещё одно – я умудрилась влюбиться. Я хожу, и меня разрывает восторг. Это невозможно терпеть. Всё как в кино, только это не кино. Я сама себе завидую, когда думаю об этом.

На чёрной земле тут и там белел нестаявший снег. Последний снег, последнее дыхание зимы. Мне уже не было холодно, теперь меня бросало в жар. По телу струйками скатывался пот. К спине прилипал шерстяной свитер, кровь бежала по венам. Как будто поднялась температура, как будто я простудилась.

На медкомиссию я шла в невероятном возбуждении. Я ожидала, что врачи придут в восторг от нового поворота событий и отпустят меня с миром. Но я не Шумахер. Вместо рассказа о стремительно развивающейся истории любви я хвастаюсь тем, что на прошлой неделе у меня получилось съесть яблочко.

– Как давно ты в ограничениях? – спрашивает заведующий стационаром.

– То есть? – отвечаю я непонимающе.

– Ну сколько это продолжается – месяц, два, три?

Я, всегда говорившая врачам только правду, не знала, что сказать. Я молчу и оглядываюсь на своего психолога.

– Всегда, – отвечает она, и я облегчённо вздыхаю. – Она не прекращала ограничения.

Мне не пришлось врать. Здесь мы не врём и не хитрим, но я не рассказываю о том, как потеряла сознание в спортзале, хотя очень хочется рассказать. Это приятное чувство – лишиться, пусть ненадолго, своей воли. Что может быть более соблазнительным, чем лишиться собственной воли?

Это был мой второй обморок за всю жизнь. Первый раз это произошло в стационаре, когда у меня брали кровь для анализов.

– Ты теряешь сознание? – спросила медсестра.

– Нет, – ответила я и не врала – ещё ни разу со мной этого не случалось.

Я не боялась смотреть на кровь. Мне даже нравилось. Мне нравилось сдавать кровь, потому что так я хотя бы чуть-чуть становлюсь легче. Берите больше, ещё!

Она взяла столько, что неожиданно у меня закружилась голова, а следующее, что я помню, это как две медсестры сажают меня на каталку.

Со спортом дела обстояли сложнее – я его ненавидела, но путём долгих уговоров заставляла себя идти в зал.

– Вы на силовую тренировку пришли, надо было морально подготовиться, что придётся вкалывать. Эта тренировка будет о себе напоминать ещё два дня спустя. Не готовы – идите на пилатес или на растяжку! – кричала тренер. – Берём все красные блины. Красные, я сказала!

Красные блины весили по пять килограммов.

– Вы сюда не отдыхать приходите, – комментировала она, когда кто-то тянулся за блинами полегче.

Я делаю себе сэндвич из двух синих блинов по два с половиной килограмма. Только что я двумя руками держала штангу, и вот я уже лежу на коврике, а надо мной нависает грозная тренер.

– Что случилось? Голова кружится? Водички принести?

Я приподнимаюсь на локтях, делаю несколько глубоких вдохов, киваю. Она выходит из зала и быстро возвращается с пластиковым стаканчиком с водой.

– Посиди, – говорит, протягивая его мне. – Ты или не поела перед тренировкой, или поела много – мясо не успело перевариться.

Вся группа смотрит на меня.

– Так, давайте, продолжаем. Приседание с выпадом, – командует она, вернувшись на своё место и взяв в руки штангу.

– Или большая нагрузка для тебя. Сходи на ресепшен, возьми сахарок. Нужна глюкоза.

– Да нет. – Я машу рукой и пытаюсь улыбнуться.

– Не «нет», а иди и возьми, я тебе говорю.

Я продолжаю сидеть на коврике.

– Тебе тренер говорит, что нужно делать. Я тебе говорю, съешь сахар.

Она резко бросает штангу, выбегает из зала, хлопнув дверью. Через несколько секунд возвращается и трясёт у меня перед носом порционным пакетиком с сахаром.

– Я не ем сахар.

– Съешь!

– Нет.

– У тебя диабет, что ли?

– Нет.

– Ну тогда ешь! Или скорую тебе вызову. Придёшь домой, почитаешь, почему тренер говорит сахар съесть. Я тебе сейчас лекцию читать не буду. Мозг работает на глюкозе. – Она бросает пакетик с сахаром на мой коврик и возвращается к группе.

– Делаем ягодичный мостик.

Я не ухожу, чтобы, когда они уже отложат эти штанги, сделать упражнения на пресс. Из положения лёжа голова кружиться не будет. После растяжки я чувствую себя достаточно хорошо, чтобы остаться на следующее групповое занятие. К счастью, его ведёт другая тренер.

Учитывая другие обстоятельства помимо обморока, ложиться в стационар сейчас мне кажется не совсем уместным. Я рою подкоп собственными руками.

– У меня же нормальный вес, не падает. Я не хочу занимать место того, кому помощь нужна больше, чем мне, – говорю я скрепя сердце, в душе надеясь, что моё место навсегда останется за мной.

Я обещаю добавить новые продукты, прекратить занятия спортом и, если что-то изменится в моём состоянии, сообщить врачам. Я не рассказываю про влюблённость – стесняюсь, но говорю, что пишу книгу про свой опыт борьбы с анорексией.

– И про стационар напишешь?

– Конечно.

– А название уже есть?

– Название пока рабочее, и сама книга такая… – я энергично кручу пальцем у виска, – ну, знаете, изнутри болезни, самая жесть прямо.

Наступает долгая пауза, пока заведующий стационаром не берёт слово:

– Ну что я могу сказать? Будем ждать книгу!

Per aspera ad astra[13]

Per aspera ad astra[13]

Одним из родоначальников когнитивно-поведенческой терапии можно считать Людвига Витгенштейна, который говорил, что, чтобы справиться с проблемой, нужно вести себя так, будто её не существует.

Хотя это непросто, но мы притворялись, что сильнее болезни, пока не поверим в это. Я буду убеждать себя, что больше не хочу худеть, пока это действительно не будет так. Но моя решимость колеблется вместе со стрелкой весов.