Умудрилась рассказать об этом психологу, и мы заключили антисуицидальный контракт. Там было написано: «Я выбираю жизнь. Я встаю на путь здоровья». Снова и снова мне давали ещё один шанс.

Рецидив

Рецидив

Я приехала на полчаса раньше. К психиатру я всегда приезжаю раньше назначенного времени. Обычно к моему врачу стоит очередь, но сегодня коридор пуст. Группы уже закончились, девочки ушли домой. В шкафу против обыкновения были свободные вешалки. Я повесила пальто, выключила звук на телефоне, втянула живот, заправила волосы за уши. Я волновалась. Всю неделю перед сном я готовила речь, но все ладно сложенные слова наутро вылетали из головы. Как начать?

– Знаете, доктор, у меня всё плохо.

– Знаете, доктор, мне стало хуже.

– Знаете, доктор, у меня откат.

Что прозвучит убедительнее? Только я сама не совсем понимаю, в чём хочу его убедить. Чтобы он выписал мне ещё каких-нибудь таблеток? Увеличил дозу флуоксетина? Пожалел?

– Знаете, доктор, мне ничего не хочется.

Эта фраза выразительная, объёмная, но произнести её язык не поворачивается – боюсь, доктор подумает, что я просто ленивая. Интересно, сколько раз за день он слышит фразу: «Мне ничего не хочется»? Наверное, так часто, что она для него стала обыденной.

Я люблю этого доктора. Он очень молодой и высокий. У него аккуратная чёрная борода, которую хочется потрогать. Я считаю его великолепным, я думаю о нём как о человеке, лишённом недостатков. Тихонько стучусь и заглядываю в кабинет. Там что-то происходит. Рядом с доктором сидит пациент – мальчик. Он плачет. Меня просят подождать.

Я возвращаюсь на диван напротив кабинета. Жду, не доставая телефон, ни на что не отвлекаясь. Просто жду, сложив руки на коленях. Прекрасно провожу время. В отделение заходит девушка. Она тоже заглядывает в кабинет и садится рядом со мной. Я сравниваю себя с ней – пытаюсь разглядеть, кто из нас болен серьёзнее? Кто больше нуждается в помощи? Я выигрываю в этом соревновании – несмотря на то, что у неё на футболке написано The total pizdets, в её глазах не отразилось ни капли растерянности. Или тоски. Ни следа грусти.

Доктор выходит из кабинета.

– Сонь, я приму тебя после.

Обращается к ней:

– А ты почему опаздываешь? Пойдём.

Девушка пила йогурт и не сразу сообразила, что он говорит ей. Она подхватила свои вещи, стукнув меня рюкзаком по плечу, и пошла за доктором. Над её губой остался белый след от йогурта.

Я всегда удивлялась девочкам, которые приносили еду в клинику. Это было не запрещено, даже наоборот, но я так не могла. Мне было стыдно есть что-то своё на виду у других людей.

Я смотрю на часы. Уже пять минут, как подошло моё время. Я нервничаю так, будто куда-то опаздываю. Почему она там так долго? Она же не такая больная, как я. Встаю и топчусь у двери, как будто так доктор освободится быстрее. Наконец девушка, постукивая себя по бедру бутылкой из-под йогурта, выходит. Я захожу и сажусь на ещё тёплый стул. Баночка «Ред булла» на столе у врача настойчиво привлекает моё внимание. Я улыбаюсь, когда вижу её – это так нормально, так просто для здорового человека, но так невероятно сложно для меня.

– Взвешиваться надо? – задаёт вопрос медсестра.

– Да, – отвечает доктор.

Она подходит к весам с картонкой, чтобы я не увидела цифры на экране, но этого и не требуется – я сама зажмуриваюсь, чтобы не смотреть на эти страшные цифры. После этой процедуры доктор поднимает на меня глаза и спрашивает:

– Ну как дела?

– Мне стало хуже.

– Что случилось?

Я громко вздыхаю, набираю в грудь побольше воздуха, но очень тихо говорю:

– Эмоциональное состояние… сниженное.

– Так, в чём это выражается?

Я наклоняюсь к нему и ещё тише говорю:

– На прошлой консультации с психологом мы подписали контракт…

– Были суицидальные мысли?

– Да.

– Получается с ними справляться?

– Да.

– Хорошо. А с едой как?

– С едой… примерно так же, как было. Ем одно и то же. Несколько продуктов.

После стационара я вернулась на свою такую знакомую монодиету.

– Ты понимаешь, что ты в ограничениях? – спрашивает доктор.

– Да. То есть нет. Если бы. Если бы это были ограничения, было бы проще. Но я не ограничиваю себя – мне просто не хочется есть. У меня нет аппетита. Я заставляю себя есть.

Он спросил, потребляю ли я животные жиры в достаточном количестве. Я сказала, что ем творог. Вот, наверное, он посмеялся про себя.

– Мне третью ночь подряд снится, что я прихожу на четвёртый этаж с чемоданом, плачу, прошу, чтобы меня взяли обратно, но меня не принимают.

– На четвёртый этаж – это куда? В стационар? – отзывается медсестра.

– Да, – отвечаю я.

– Ты понимаешь, что это значит? – спрашивает доктор.

Я киваю.

– Ты сейчас в болезни. Всё как по учебнику. Это не ремиссия. У тебя рецидив.

– Да. – Я радостно с ним соглашаюсь и улыбаюсь, словно горжусь каким-то большим достижением.

– Ты хочешь в стационар?

Моя первая мысль – да, я хочу в стационар. Вторая – я не могу, у меня блог, у меня книга, у меня учёба, экзамены на носу. Вижу, как все тщательно продуманные планы буквально растворяются в воздухе.

– Хочу, – отвечаю я, – но сейчас не могу, у меня здесь много дел.

– Ты понимаешь, что ты сравниваешь?

Я не понимаю, о чём он, и переспрашиваю.

– Ну, что ты сравниваешь. Своё физическое и психическое здоровье и какие-то внешние дела.

– Понимаю.

– Что будем делать?

– Не знаю.

– Совсем не знаешь?

– Совсем.

– Я соберу медкомиссию на совместный осмотр. – Он что-то пишет в моей карте. – Рецепты у тебя есть?

– Нет. Закончились.

Он берёт из стопки на столе два бланка и заполняет рецепты. У него не типичный для врача почерк – аккуратный и понятный.

Я пытаюсь скрыть захлестнувшие меня радость и возбуждение, поэтому робко беру рецепты и медленно выхожу из кабинета, пятясь, чтобы не повернуться к доктору спиной.

Медкомиссию назначили через две недели. Я уже представляла, как прихожу на работу и говорю эти заветные слова: «У меня рецидив. Мне надо снова лечь в стационар».

Там, в кабинете, со мной что-то произошло. Это было, с одной стороны, такое знакомое чувство, с другой – новое. Одной фразой «У тебя рецидив» он выбил землю у меня из-под ног, я мгновенно сбросила все набранные в стационаре килограммы и воспарила. Это слова, которые я хотела услышать больше всего. Он вернул мне мою идентичность. Моя жизнь никак не изменилась от его слов, но изменилось всё. Я вспомнила, кто я. Анорексичка.

Да, я хочу в стационар. Я не преувеличиваю, когда говорю, что клиника стала мне домом. Центром моего мира. Центром Вселенной. Но осознала я это только тогда, когда перед глазами забрезжила возможность оказаться там во второй раз. Когда тебя понимают, ты начинаешь бояться, что больше тебя никто и никогда не поймёт. Нигде больше меня так не понимали, как в стационаре. Я хочу, чтобы меня признали больной. Я хочу знать, что я – тяжёлый случай, что мой внутренний анорексик самый стойкий. Я хочу написать об этом в книге. Хочу, чтобы все знали.

Ана щедра – Ана даёт второй, и третий, и четвёртый шансы. Ана никогда меня не оставит. И пусть я не вижу своих костей, но воодушевлена так, как давно не была. Я будто заново родилась. В этот раз я всё сделаю правильно – я не буду есть в стационаре. Всё, довольно, уже наелась. Вдоволь наелась. Внутреннее чувство подсказывало, что и те крохотные зачатки аппетита, которые иногда появлялись, вскоре исчезнут.

Я прикидываю – у меня есть две недели до медкомиссии. Две недели, чтобы похудеть. Похудеть, чтобы у них не осталось сомнений о моём состоянии. Я буду бороться за свою пустоту и своё место в стационаре.

Я не хотела, чтобы этот день заканчивался, хотела сохранить крылатое чувство надежды. Я не могла получить весь мир, но теперь весь мир снова был сосредоточен во мне. Я вернула свой мир обратно.

Я пришла домой, легла на кровать, вытянулась. Погасила свет. Сладкое тянущее чувство разлилось по телу. Я тихо кайфовала так, будто уже сбросила тринадцать килограммов, которые набрала с момента обращения в клинику. Я кайфовала, потому что мне больше не надо притворяться здоровой. Мне было так неудобно в этом теле – я носила его, как костюм. Я хотела выйти из него.

Нашла старые фотографии, где я худая, и смотрела на них, утратив чувство времени. Я так скучала, я так скучала! Я наконец принадлежала миру, снова обрела в нём своё место. Я стёрла пыль с весов и поцеловала их блестящую спинку. Завтра, дорогие мои. Завтра.

Утреннее солнце робко блеснуло сквозь шторы и скрылось за облаками. В доме было тихо. Я одевалась и ступала босыми ногами по холодному полу так уверенно, как давно себя не чувствовала. Я была всё так же окрылена этим новым, но знакомым чувством. Я будто поняла, что всё это время Ана была со мной.

Решаю не завтракать. Ана говорит, что так будет лучше. Это решение даётся лёгко. Нет, не потому, что я обрела уверенность загреметь в стационар во второй раз, но потому, что не хочу есть. Наливаю себе второй, а потом и третий стакан воды. Пью, пока в меня влезает, пока тонкая струйка не начинает течь по подбородку, по шее вниз, под футболку. Пока не начнет тошнить. Много лет я не могла смотреть на пустую воду без ощущения тошноты. Да и сейчас пью с закрытыми глазами.

Я сбилась со счёта, на какой круг вступаю. Четвёртый, пятый? Не забочусь о том, сколько их будет. Их будет ещё, я знаю. Я хочу рассказать об этом всему миру, но могу только маме.