– Думаете, мы не видим? Мы всё видим. А если мы что-то не видим, то всё видно на камерах, – говорили медсёстры и указывали наверх, где под потолком висели тёмные линзы.

Камеры! Конечно, всё отделение утыкано камерами.

– Ты что? Тут же камеры! – говорили мне девочки, когда я делала зарядку в палате. Демонстративно вставала на мостик, чего не делала уже много лет.

– Да кто их смотрит? – отвечала я, пока ко мне не подошёл врач и не сказал: «Ещё раз увижу твои упражнения…» Фразу он не закончил, но я могла продолжить за него: «вылетишь отсюда, как пробка». Он был слишком интеллигентен, чтобы сказать такое, но я всё поняла. Он ушёл, а я осталась с чувством, будто совершила какой-то неправильный аморальный поступок. Осознание собственной вины обрушилось на меня, как тропический ливень.

Неумышленно я посягнула на спокойствие других пациентов. Дискредитировала работу врачей. Мои упражнения могли оказать деморализующее действие на остальных. Они могли вспомнить об ограничениях и отработках, когда должны были сохранять драгоценные калории и спокойствие. Я не хотела никого деморализовать. Каждой девочке я говорила, что она красивая, хотя нас и учили не использовать оценочные суждения.

– Ты такая красивая! Ты совсем не толстая!

Я хотела, чтобы они ели, чтобы они набирали вес. Не потому, что я встала на сторону здоровья, но потому, что жутко ревновала. Я кипела злобной ревностью. Я хотела быть самой худой, самой больной, хотя понимала, что это невозможно. А они продолжали не есть. Их лица были непроницаемы и пусты, как моя тарелка.

Я уже говорила, что справлялась с едой быстрее всех? Я старалась растянуть этот процесс, но у меня никогда не получалось. Блюда сменяли одно другое. Я поспешно проглатывала суп, хлеб и второе. Довольные санитарки всегда у меня первой забирали поднос. В их глазах читалось одобрение. Я сидела перед пустым столом и злилась на себя.

Я ела гречневую кашу с молоком, запеканку с черносливом, хлеб с маслом, гороховый суп, гуляш с картофельным пюре, винегрет, макароны с подливой, пшёнку, яблоки, колбасу, омлет. Я ела жареную картошку, салат с капустой, овощное рагу, манку, банан, чай и хлеб, мясо, рассольник, рис, зелёный горошек. Я ела щи, картофельную запеканку, овсянку, рыбные котлеты, сосиски, кукурузную кашу, чай, цикорий, какао, паштет, вермишель.

Я ела и плакала. Плакала, что набираю вес и набираю его слишком быстро.

Щелчок

Щелчок

Каждый день в палатах проводят обыск. Шмон, как говорят мои гоповатые соседки.

– Бля, опять шмонали? Все шмотки теперь мятые.

Я молча удивляюсь, где молодые девушки набрались таких слов.

Ничего личного, просто так положено. Но что они ищут? Я думала, это просто формальность, пока не увидела – девочкам есть что прятать: непроглоченные таблетки, конфеты, пакетики соли.

Вся эта суматоха мне страшно нравилась, наверное, потому, что мне было не о чем волноваться. Я правил не нарушала, зарядку больше не делала и жаждала получить одобрение.

Действительно важное и волнительное событие в стационаре происходило по вторникам – это еженедельный обход. Консилиум врачей. Кульминация недели. Единственное, что разграничивало однотипные будни, после чего всё возвращалось к прежней рутине. Всю неделю мы с нетерпением ждём очередного обхода, надеясь, что нам назовут заветную дату выписки. В этот день мы тянем бумажки с номерами, чтобы распределить последовательность, кто за кем пойдёт. Идти первой страшно, но больше не повезет тому, кто вытянет последний номер – на последних в очереди пациентов остаётся мало времени.

* * *

День за днём пейзаж менялся, правда, очень медленно. Листья на деревьях краснели и опадали, гнили на осеннем солнце. За окном шла стройка. Мужчины бесшумно поднимали в воздух и перетаскивали тяжести. В их руках были инструменты. Мы, и я, и они, занимались монтажом. Они строили новый корпус, а я – хрупкий шалаш на руинах прежней жизни.

Я ждала, когда еда начнёт приносить успокоение. «Это обязательно произойдёт, как по щелчку», – говорила моя психолог. Как только я стану есть достаточно, то перестану тревожиться о теле. Я ей верила. Верила каждому слову, но успокоения не было, пока в какой-то момент я не почувствовала, что во мне зашевелилось что-то человеческое. Сначала робкий шёпот, потом он становился всё настойчивее и громче. Я услышала отголоски того, что называют голодом.

Несколько дней я вприпрыжку с глупой улыбочкой неслась к столу, когда нас звали есть. После завтрака я поджидала диетолога, чтобы сказать ей: «Кажется, я не наедаюсь на ОВД[12]».

Я ожидала увидеть удивление на её лице или даже осуждение: «Как можно не наедаться на ОВД?», но её лицо озарилось улыбкой, как если бы при других обстоятельствах я сказала: «У меня будет ребёнок».

– Ты хочешь перевестись на ВКД? – спросила она.

ВКД – это стол со специальной высококалорийной диетой. Я кивнула. Она сразу дала указание санитаркам и медсёстрам.

– С этого дня Соня на ВКД.

– С этого дня? Так быстро? – изумилась я.

– Ну а когда?

Действительно, а когда? Ерундовое событие, но для меня оно казалось огромным. Ничего огромнее перевода за стол с максимальной калорийностью в моём мире не существовало.

Страх растекается по телу, но я сама попросилась. Сижу, как клеточное ядро, в центре стола, и все те, кто напротив и по бокам, заглядывают в мою пустую тарелку. Пытаюсь не сосредотачиваться на том, что еда уже закончилась, что сегодня, кроме кефира перед сном, я больше ничего не смогу съесть. Когда появляется медсестра с конфетами, с соседнего ряда столов раздаётся душераздирающий крик:

– Давайте нам конфеты первым! Они на ВКД и так много жрут!

Кого-то задела эта грубость. Девочке, которая это сказала, пришлось извиняться, но после официальных извинений она пыталась выяснить, кто же нажаловался на неё врачам. Она ходила между столами, когда мы ждали вечерний кефир, и всё повторяла, отчасти давая волю раздражению, а отчасти – с целью вновь привлечь к себе общее внимание:

– Кто донёс? Признавайтесь! Кто донёс? – Её лицо кривилось, как у новорождённого младенца.

– Меня триггернуло, но не сильно, – ответил Слава, который уже давно ничего, кроме еды для радости, не ел.

– Я же просто пошутила! – сказала она.

Меня порядком раздражали её диктаторские замашки.

– Можешь хоть до утра орать, но никто не признается, – сказала я, и она, вероятно, подумала, что это я донесла на неё.

Неделю на ВКД я чувствовала себя не как в клинике, а как на курорте с регулярным сбалансированным питанием. Первое, второе, салат и компот. Я улыбалась своей пустой тарелке, вычищенной до блеска. А ещё после каждого приёма пищи брала конфету – еду для радости. Наконец-то попробовала «Добрянку» – она правда бесподобна.

Я чувствовала себя отличницей. Самой умной и замечательной пациенткой. Я испытывала голод и ела с аппетитом. Девять кусков хлеба в день. Сейчас я не могу поверить, что тот голод был настоящим. Я искренне удивляюсь, как смогла разрешить себе есть всё и не испытывать при этом чувства вины?

По сердцу разливалась нежность. Я испытывала такую лёгкость, будто старая жизнь тает, как страшный сон, и вот-вот исчезнет без следа. Наслаждение едой уносило прочь все тревоги, и я почти забыла, как злилась на весь мир ещё пару недель назад. Нежное картофельное пюре, казалось, светится изнутри. Сливочное масло тает на языке и обволакивает сладостью. Я уже не помнила, почему раньше от него отказывалась.

За ужином царила атмосфера семейного праздника. За окнами темно, внутри тепло и уютно. Вкусная еда. Предвкушение вечернего досуга – час на телефоны или короткий звонок по городскому. Перед сном можно погрузиться в свои мысли.

Хорошо, конечно, было снова почувствовать себя живой, но первый оптимизм быстро улетучился. Ана всего лишь до времени отдалилась.

* * *

Это блаженное спокойствие продлилось недолго. Если кажется, что что-то слишком хорошо, чтобы быть правдой, то, скорее всего, тебе не кажется. Короткий эксперимент «еда без чувства вины» обернулся провалом. Помутнение, позволившее мне довериться сигналам голода, отступило так же неожиданно, как появилось. Дико кричавшая, звавшая, вероятно, домой сила подтачивала меня каждый день и поворачивала клапан, который открывал поток неиссякаемых слёз.

Вдруг всё встало на свои места. Я всё поняла. В один миг всё стало ясно как божий день. Ясно и просто, как солнышко. Моё лицо скисло, как испорченное молоко. Я начала рыдать. Огромными слезами страха, горя и бессилия. Все чувства были сплавлены в одну сверхчувствительность.

Я ходила и рыдала без повода. Не могла остановиться. Повод, конечно, был. Я испугалась, что стала слишком много есть. Я съедала всё – и булку, и жареную картошку, которые нам давали на полдник, – и делала это не для того, чтобы, как остальные, получить телефон на час, но просто потому, что… почему? Потому что я хотела съесть всю еду мира и не могла утолить голод. Любой нормальный человек возмутился бы таким количеством еды.

– Пора валить, – сказала Ана.

– Пора валить, – повторила я.

Я хотела снова упасть в эту пропасть. Но врачи были не согласны.

Я пила воду, пока санитарка не отгоняла меня от кулера. Когда она уходила, а я не могла больше пить, наливала в два пластиковых стаканчика воду и относила к себе в палату. Я боялась, что вода закончится и мне нечем будет заполнить пустоту внутри.